А теперь к тому, о чем ты не знаешь, дорогая родительница. К той части истории, которая случилась после падения отца. Той части, где ты ничего не могла сделать, кроме как кричать, ничего не соображая, вбежать в лифт и спуститься на тридцать три этажа вниз, к тому месту на земле, где лежал отец. И впервые в жизни я не последовала за тобой.

Вместо этого я купила билет на «красноглазый» – ночной – рейс до Сан-Франциско. Сказала в кассе, что я несовершеннолетняя без сопровождения взрослых. Показала подписанную бумагу с предполагаемым разрешением от родителей. Кассирша выглядела усталой. Долго изучала карточку социального страхования и свидетельство о рождении Селин. Потому что теперь я стала ею. Так и должно было быть. Ее имя не так уж отличалось от моего настоящего, Калла Лили, – имени, которое ты запрещала мне сокращать под любым предлогом. Ты позаимствовала его из фильма «Дверь на сцену» с Кэтрин Хепберн, который вы смотрели на занятиях по киноискусству в общественном колледже. «Твой отец заставил меня бросить учебу, – говорила мне ты, – но я могу вспоминать о ней каждый раз, когда произношу твое имя. Это наш секрет».

Очередь за мной неуклонно удлинялась. Кассирша оглядывала каждого нового пассажира с презрением и сообщила проходившей мимо коллеге, что у нее скоро перерыв. «Я мечтаю об ужине», – сказала она мне, а может, себе. «Так поужинай сейчас», – посоветовала другая сотрудница. Работница аэропорта оглядела меня еще раз. Потом слегка пожала плечами: мол, такова жизнь. «Холодно там, куда ты летишь», – сказала она. Но я уже прокладывала путь через аэровокзал, удивляясь на каждом шагу, что меня никто не останавливает. Даже когда в новостях начали показывать сцены с полицейскими машинами, окружившими нашу высотку, уступившие затем место первой фотографии отца, которую взяли с рабочего пропуска его компании и на которой он дружелюбно улыбался. Не могу описать тебе чувства, которые испытала, находясь в аэропорту, набитом пачками кофе «Кона», сувенирными юбками из соломы и кокосовыми бюстгальтерами, коробками с орехами макадамия в шоколаде, с теми же самыми стендами, мимо которых мы проходили в мои десять лет, думая, что здесь мы начнем с чистого листа, что вот она, наша новая жизнь, а потом отец купил гирлянды из свежих цветов и надел нам на шеи. И сердце разбилось при воспоминании, что себе он тоже купил цветочную гирлянду, как будто она могла защитить его от него самого. На этот раз я прошла мимо киосков опустив голову. Представь себе, дорогая родительница, как твоя дочь-подросток в одиночку пытается найти номер выхода на посадку.

Кристина была права: это единственный шанс уехать, пока еще не все факты в расследовании собраны, пока формально я еще не числюсь пропавшей. Никакая сирена не прозвучала, когда самолет ускорился, разбегаясь по взлетной полосе, никто не обратил на меня никакого внимания, кроме обгоревшего на солнце мужчины в соседнем кресле, который испортил воздух и спросил, не хочу ли я «Куба либре». Мужчина в плохом костюме, сидевший с другой стороны от меня, дочитал журнал и надел маску для сна. Я тоже притворилась спящей, когда мужик с солнечными ожогами положил руку мне на колено, убирая ее каждый раз, когда мимо проходила стюардесса, а затем снова возвращая на место. Тебя больше не было рядом, чтобы извинить поведение мужчин, смягчить последствия или заболтать их. И когда я взяла шариковую ручку с откидного столика соседа в плохом костюме, повернулась к загорелому, приставила ее заостренным концом к его шее и прошептала: «Не лезь ко мне, мудила», я осознала, что на самом деле мы сильно отличаемся друг от друга.

* * *

Сан-Франциско предложила Кристина. Она написала мне адрес на Бесси-стрит, к югу от Мишн, в районе Бернал-Хайтс. «Родные места, – сказала она. – Много лесбиянок с большими собаками. Тебе там будет хорошо». Дом принадлежал женщине, которую она когда-то знала и которая вроде бы могла меня принять. Кристина выросла в Сан-Франциско и сбежала из дома в подростковом возрасте; она жила у этой женщины в тот период, который называла своим адским летом. Соседка рассказывала мне много историй из своей жизни, и я сомневалась, что все они случились на самом деле. Но адрес был настоящим. Реальным местом, где она действительно жила. Она сказала, что ее дерьмовое детство стало причиной, почему она хотела противоположного для Селин. Вот почему она была так привязана к дочери. Так сильно ее опекала.

У меня в поясной сумке лежали твои чаевые из пекарни «Мари Каллендер». Почти пятьсот долларов бумажками по одному доллару, пятерками и десятками. Я не чувствовала себя виноватой, украв эти деньги: я их заслужила.

Кристина сказала, что в аэропорту мне следует сесть на скоростную электричку и выйти на пересечении Двадцать четвертой и Мишн, а остаток пути пройти пешком. Спросить дорогу, если заплутаю. Но как тут спросишь дорогу, когда мое лицо смотрело буквально с каждого экрана телевизора, пока я шла по аэропорту? Кристина снабдила меня парой больших солнцезащитных очков и соломенной шляпой, но головной убор выглядел нелепо вдали от тропического острова. Я выбросила шляпу и порадовалась, что девушка на фотографии, которую использовали в новостях, была яркой, пронизанной морем и солнцем, с длинными волнистыми волосами, прозрачными голубыми глазами и казалась совсем юной. Я больше никогда не буду выглядеть так после того, что видела всего несколько часов назад. И зеркало в туалете аэропорта это подтвердило: в какой-то момент полета цвет глаз сменился со светло-аквамаринового до глубокой морской синевы глаз моего отца. Тогда я поняла, что пересекла океан не одна. Попутчик моего отца прибыл вместе со мной.

Утро выдалось холодным, как меня и предупреждали, и туманным. Такси проносились мимо. Поездка на электричке меня пугала, я понятия не имела, как пользоваться железной дорогой. Я пронаблюдала за мужчиной в клетчатом костюме, который поднял руку, помахал желтой машине и сел в нее, после чего умчался в туман. Я скопировала его действия и была удивлена, когда почти сразу же рядом остановилось такси. Меня удивило, что другие люди все еще могут меня видеть. Я открыла дверцу. Купальник врезался мне в тело под спортивными штанами и свободной толстовкой Кристины. Я выглядела бы совсем как заключенная – вся в сером, – если бы не принт на груди толстовки: «Жизнь прекрасна». На ногах у меня были шлепанцы с ямками в подошвах от твоих мозолей, и песок все еще скрипел между пальцами. Я пошарила в поясной сумке, просто чтобы чем-то занять руки, и там, в маленьком мешочке лежала золотая цепочка отца с медальоном, порванная.

Ты, должно быть, взяла ее с собой с намерением отремонтировать. Ювелиры, вероятно, легко способны вычислить клиентов, подвергающихся домашнему насилию. Большинство людей не рвет цепочки ежемесячно как по расписанию.

– У тебя хватит денег расплатиться? – спросил водитель. – Я никуда не поеду, пока не увижу, что у тебя есть деньги. Меня слишком часто кидали.

– Есть.

– Я не возьму плату за проезд цепочкой, милая.

Я убрала медальон обратно в сумку и показала часть денег. Этого оказалось достаточно. Таксист отъехал от обочины, и аэропорт растворился в тумане. Водитель зажег ванильную сигариллу «Сладкий сон», и пепел от нее полетел назад, приземляясь на толстовку и мне на лицо. Мой отец, сидя на водительском сиденье «Джимми», дымил так, будто ему за это платили. У меня на груди было несколько маленьких круглых шрамов от принесенных ветром горячих «вишенок».

– Вы не могли бы потушить сигарету? – попросила я.

Таксист резко петлял по узким улочкам, продолжая курить, как будто не слышал меня, а может, и правда не слышал. Я действительно произнесла это вслух? Навалилась усталость. Всю дорогу я была напряжена и едва успевала переводить дух, опасаясь, что мы сейчас собьем какого-нибудь пешехода: слишком много людей ходило по проезжей части, будто считая себя бессмертными. Мы преодолели невозможно крутой холм. Я закрыла глаза и вошла в сумеречную зону, которая станет привычной для меня в последующие несколько недель, плавающее пространство духа, который не решается сделать выбор: продолжить опыт существования в человеческом теле или закончить его. Я была уверена, что не каждую жизнь стоит проживать. И уж точно не мою, загубленную в столь юном возрасте.

Когда я подняла глаза, мы были на улице под названием Валенсия. Мой отец был мертв, а ты застряла в ловушке того, что могло случиться с женщиной, которую обнаружили над останками мужа. Как ты сможешь меня найти, когда тебя отпустят? В тот момент я действительно полагала, что тебя отпустят. Но хорошо помнила слова Кристины, когда я появилась на пороге ее квартиры, ошеломленная и трясущаяся, и сообщила, что отец погиб. Селин спала в комнате дальше по коридору, а соседка усадила меня за кухонный стол и налила стакан виноградного сока, к которому я не притронулась. Поначалу она молчала. Наконец я увидела, как в голове у нее сформировалось решение. «Начни сначала, – сказала Кристина. – Забудь свою мать. Дай себе шанс. – Она изложила свой план, отдала мне документы дочери. – Самое главное, – предупредила она, – не потрать жизнь Селин напрасно».

«Разве я могу бросить мать?» – почти спросила я, но времени не было. Выйдя из квартиры соседей, я поняла, что последние годы Кристина наставляла меня, готовя именно к этому моменту, когда у меня появится шанс начать собственную жизнь и хватит решимости им воспользоваться.

Такси остановилось перед рядом разноцветных домов с нарядной отделкой. Я никогда не видела таких зданий, тесно прижатых одно к другому, с крошечными крутыми подъездными дорожками и коваными воротами перед дверями. Я вышла; никаких вещей, кроме поясной сумки, у меня не было. Не помню, какую сумму потребовал водитель, но я передала ему несколько купюр, и он уехал. Дальше по улице были поросший травой парк, итальянский магазинчик, кофейня. Отец рассказывал, как его мать однажды сводила его в торговый центр «Пирс 39» и разрешила съесть уху из моллюсков в хлебной миске, дала попробовать крабовую котлету. Его мать умерла, когда он был маленьким, оставив одного с отцом. Об отце он не любил говорить. Но их призраки жили у него в костях, и у меня тоже.

Я прикинула, как мне убить себя. В итальянском минимаркете на углу наверняка продают обезболивающие. Можно принять всю банку в парке, а потом лечь в туннеле детской горки. Но потом я представила ребенка, который, съезжая, упрется ногами в мой труп. И мать ребенка, которой как-то придется это ему объяснять. Даже если ребенок поверит, что человек на горке просто спит, мать при каждом походе в парк будет думать о трупах на детской горке. Может, даже вовсе перестанет посещать такие места. Я не хотела уменьшить мир женщины, точно не хотела.

Дверь дома на Бесси-стрит открылась, и на улицу вышли под ручку две девочки-подростка, одна очень высокая, другая очень маленького роста. На обеих были рваные черные колготки, множество английских булавок, приколотых где только можно, короткие плиссированные юбки и лакированные ботинки бордового цвета на наборной подошве. Волосы с сильным начесом были выкрашены прядями в ярко-платиновый и чернильно-черный цвета. Увидев меня, девочки остановились, бросая неодобрительные взгляды на мой унылый трикотажный костюм.

– Ни за что, – отчеканила коротышка. – В этом, мать его, дурдоме больше нет мест.

Высокая молча таращилась пустыми глазами. Я интуитивно догадалась, что она застряла между жизнью и смертью, в подвешенном состоянии «ни туда ни сюда». Но я еще могла решить, выплыть мне или нет. Полумеры меня не интересовали.

– Мне велели спросить Велвет, – сказала я.

Коротышка сняла наушники.

– Пусть лучше положит тебя спать на полу, – проворчала она, но при этом придержала дверь открытой, как будто говоря: ладно, входи.

Девочки зашагали по улице, держась левой стороны, в сторону запруженного машинами перекрестка, откуда я только что приехала, а я вошла в дом. Темные передние комнаты были завалены подушками и одеялами на полу, по телевизору шла мыльная опера с приглушенным звуком. Зал уступил место большой открытой кухне с огромным панорамным окном, обрамляющим городской горизонт. Все вокруг создавало картину теплого хаоса: посуда, сложенная горой в раковине, запах дешевого цветочного спрея для тела, десять пронумерованных крючков на стене, где висели рюкзаки и сумки через плечо. На обеденном столе стояло несколько открытых бутылочек с лаком для ногтей «Уэт-эн-уайлд», источая химические испарения. В левом виске у меня запульсировала боль. Все будущие головные боли я буду ассоциировать с этим моментом, когда моя новая реальность приняла твердые очертания. Рядом с пузырьками лака была разложена колода ужасающе иллюстрированных карт Таро. Я взяла карту с десяткой мечей, пронзающей скелетообразного быка, один меч прошел через его печальные глазницы. Я смотрела на него довольно долго, а потом голос позади меня сказал:

– Разрушение, окончание, вероятно предательство. Но в некотором роде и подарок.

Я выронила карту и обернулась, чтобы увидеть говорившую, которая могла быть только Велвет. В украшенном стразами спортивном костюме из синего велюра, с длинными обесцвеченными локонами, по манерам она казалась молодой, но кожа у нее была покрыта глубокими морщинами и бронзовым загаром. Позже я обнаружила в гараже горизонтальный солярий, в котором Велвет проводила ежедневные медитации.

– Она же просто лежала здесь, – сказала я о карте. – Я ее не выбирала.

– Карты сами выбирают нас, – небрежно заметила она. Губы у нее были окрашены за пределами естественного контура, поэтому казалось, что она всегда улыбается, даже если никакой улыбки не было. Заметив ожидающий вид женщины, я предположила, что она ждет, пока я представлюсь. Но Кристина велела не говорить, кто я, а назвать только ее имя, и этого будет достаточно. Чтобы я не грустила и никому ни в чем не исповедовалась, даже Велвет: «Не открывай дверь и на мизерную щелочку. Никогда не знаешь, что может через нее проникнуть».

– Меня прислала Кристина, – сказала я Велвет.

– За эти годы у меня побывала не одна Кристина.

Как же описать соседку?

– Виноградный сок, – сделала я попытку.

– А-а-ах, да. Последний раз я ее видела, когда она выходила через ту дверь, в которую ты только что вошла. Я не трачу время на размышления о том, что происходит с моими девушками после их ухода. – Она подошла ближе, подняла руки у меня над головой и закрыла глаза, а через некоторое время сказала: – Ты видела какие-то жуткие вещи.

Потом Велвет подожгла пучок бледно-зеленых листьев, и вокруг меня поплыл тяжелый дым. Я сдержала кашель.

– Ты от него не избавишься. – Он был тут, рядом, темный попутчик моего отца.

Велвет потушила скрутку в маленькой миске с песком.

– Не избавлюсь, – согласилась она, – но ты однажды сможешь.

Она накормила меня обедом из куриных энчиладас, разогретых в микроволновке, и взмахом руки выгнала других девушек, когда они прошли через комнату.

– Думаю, в твоих интересах изменить внешний вид. Большинству моих девочек смена имиджа пошла на пользу как в практическом, так и в психологическом плане.

Мне было интересно, не находится ли большинство ее девочек в бегах, как и я.

– Они все похожи на тебя так или иначе. Ни одна не хочет, чтобы ее нашли.

– Ты читаешь мои мысли? – спросила я.

Она пожала плечами, ее большая грудь качнулась вверх и вниз. Я заставила себя сосредоточить мысли на еде, скрыть от Велвет правду о том, что привело меня сюда. Когда я закончила есть, она повела меня наверх, в свою спальню, помещение с монструозным дизайном в стиле казино, с черными стенами и полностью рабочим игровым автоматом – вишня-вишня-вишня, – стоявшим рядом с кроватью вместо тумбочки. Велвет усадила меня за светлый туалетный столик и обрезала мои песочно-русые волосы до подбородка. «Золотая канитель» – так ты их называла, но теперь их перекрасили в темно-бордовый цвет, подогнав брови в тон. К тому времени, как Велвет закончила со мной, я больше не была Каллой Лили.

– Как нам тебя называть? – спросила она.

Я хотела сказать «Селин», но остановила себя. Конечно, у меня была карточка социального страхования Селин и ее свидетельство о рождении, но называть себя ее именем казалось неправильным: слишком явное напоминание. Как я начну все заново, если придется постоянно слышать имя из прошлого?

– Зовите меня Кей.

* * *

Каждый день нужно было заниматься мелкими делами по дому, и я усердно выполняла свою часть работы, все еще опасаясь, что беспорядок может послужить основанием для побоев. Закончив с делами, я не валялась на полу на подушках, как другие девушки, а продолжала двигаться. Если я останавливалась, ко мне незаметно подкрадывались мысли о падении отца, его раздробленном на куски теле, крови, залившей тротуар. Поэтому я исходила весь город вдоль и поперек. С новой прической, отощавшим телом и потемневшими глазами я не боялась быть узнанной: люди смотрели не на меня, а сквозь меня. Я питалась тем, что находила. В доме всегда были продукты, но я не хотела, чтобы другие девушки обвинили меня в том, будто я их объедаю, и затаили на меня злобу. Мир строился на взаимном обмене, а я не могла предложить Велвет ничего, кроме ответственности. В кафешках «Пирса 39» я объедалась бледно-красными крабами, все еще полными мяса, и нежным подтаявшим мороженым «Черри Гарсия» – туристы небрежно выбрасывали их недоеденными в мусорные баки. Я смотрела на море, снова и снова прокручивая в голове спор о том, жить мне или умереть. Жизнь казалась слишком мучительной. Но что-то начало происходить во время долгих прогулок. Я начала понимать, что выбор в пользу жизни едва ли стоит делать ради прошлого – скорее ради потенциально совершенно иного будущего. Если я, конечно, выберу его.

Примерно через полгода с начала моего проживания в доме Велвет пришло письмо от Кристины, написаное скупыми словами, но я поняла подтекст. Она надеялась, что у меня все в порядке, и хотела сообщить, что Селин наконец скончалась тем утром и что несколькими днями ранее ей самой поставили диагноз, о котором Кристина давно подозревала, и она отказалась от лечения: «Я достаточно насмотрелась на медицинскую систему, чтобы не участвовать в этом. Завтра я вывезу нас обеих в море. Никому ни о чем сообщать не буду». Внутри письма был второй конверт с надписью «Она покоится в мире». Я открыла его и увидела поляроидный снимок Селин, лежащей на кровати в мерцающем сиянии постоянно включенного телевизора; в ее безвольно сложенные руки было что-то вложено, сначала я приняла предмет за крест, но при более близком рассмотрении опознала пульт от телевизора. Селин была наряжена в слишком большое белое платье, которое я передала ей по наследству. На обороте фото было написано: «Я устроила ей приятную церемонию, не волнуйся. Не трать жизнь на пустые тревоги. Она бы этого не хотела».

Я выронила фотокарточку, и тело сотрясли сухие рвотные позывы. Я старалась не думать о логистике, о том, как Кристина проникнет с Селин на корабль и вывезет ее в открытое море, но не могла не представлять себе, как маленькое мертвое тело моей подруги, сваленное в тележку для продуктов на колесиках и накрытое одеялами, исчезает в чреве круизного судна на закате. Я заполнила пробелы, представив, как Кристина оплатила билет на вымышленное имя, а когда пришло время, перевалилась за борт, в темноту, вместе с тележкой, утяжелив ее камнями. Я знала: какой бы способ Кристина ни выбрала, она все сделает правильно. «Можешь выдохнуть. Все кончено, и путь для тебя свободен. Сделай так, чтобы мы гордились твоей жизнью, и не позволяй никаким членоголовым придуркам вставать у тебя на пути». «Членоголовый придурок» – ее любимое ругательство для дерьмовых мужчин. Я снова подняла фотографию и заставила себя погрузиться в нее. Следовало выплатить им обеим дань уважения, вот почему Кристина прислала письмо. Для нее было важно, чтобы люди принимали правду как она есть. Только это немногое я и могла сделать для них лично – мелочь, учитывая все, что мне дали Кристина и Селин. В ту ночь я была убита горем, но испытала и облегчение: у меня на руках имелись документы реального, предположительно живого человека, никак не связанного с тобой или моим отцом. Теперь Калла Лили действительно могла исчезнуть. Я хранила фотографию Селин у себя в кошельке, задевая ее пальцами каждый раз, когда нужно было достать доллар. Однажды снимок пропал, и я не стала его искать.

К тому времени тебе уже дали пожизненный срок за убийство первой степени. Ты настаивала на самообороне: твое тело покрывали синяки, новые и заживающие, на голове зияли проплешины из-за вырванных волос, была раздроблена скула. Но никто не смотрел на случившееся под таким углом. Слишком многое было против тебя.

Увидев твой приговор в новостях, я поняла, что мои фантазии о нашем воссоединении куда сильнее, чем я думала. Все предупреждения Кристины были забыты. Откуда ей знать? Я ведь могу получить и то и другое, иметь новую жизнь и в то же время вернуть мать. Велвет приучала нас к мышлению изобилия. Один плюс один может равняться больше чем двум. Но тебя у меня снова вычли. Даже после смерти отца ты оставалась по-прежнему недосягаемой. И винить мне было некого, кроме себя. Ночью вина не давала спать, и Велвет скармливала мне горькие синие таблетки, от которых я оказывалась в пустом пространстве, лишенном радости, но свободном и от печали.

Наш случай все еще был во всех новостях. Когда девушки с Бесси-стрит говорили об этом, они выдвигали различные теории. Возможно, у тебя был любовник и ты хотела жить с ним. Возможно, ты прирожденная убийца и убрала с дороги мужа и дочь. Или просто сошла с ума.

– А вдруг это он собирался убить ее, – не выдержала я и пнула журнальный столик, – но она успела первой.

Все замолчали. Наконец одна девочка буркнула:

– Да неужели, – после чего протянула руку и ущипнула меня за икру. – Не мешай нам веселиться. А то мы не догадались, что очередной мешок с дерьмом вытворил очередное дерьмо.

Они не узнали во мне пропавшую девочку из новостей. Горе изменило меня, глаза глубже запали в глазницы, а после того, как надо мной поколдовала Велвет, я и вовсе стала другим человеком. Меня волновало и ужасало, что столь полное преображение вообще возможно. После моей вспышки Велвет запретила нам смотреть новости, переключила телевизор обратно на мыльную оперу и положила конец обсуждению. Потом похлопала меня по плечу и сказала:

– Думаю, пора найти тебе работу.