Я сидела на смотровом столе в гинекологической клинике и объясняла свою неотложную проблему женщине, которая когда-то пальцами раздвинула мне шейку матки, когда я застряла на раскрытии в восемь сантиметров с Новой; женщине, которая держала на руках Ларка в первые секунды его жизни и сочла, что цвет его кожи выглядит слишком «сумеречным», после чего ему назначили кислород, потому что он вдохнул меконий; она похлопывала меня по спине, когда я звала тебя, проходя через схватки.

Я говорила с ней особым кодом, сосредоточившись на главном – ощущениях в моем физическом теле, – и надеялась, что она сможет расшифровать, о чем речь на самом деле: глубокий колодец, в котором так долго хранилась сдерживаемая ярость, направленная на каждого мужчину, который избил или убил женщину и остался безнаказанным, наконец переполнился. Даже мой отец не получил должного наказания, хотя был убит. Да и был ли он убит? Думаю, этот вопрос требует нового ответа.

Но я в любом случае не верю, что мой отец, падая, думал: «Что я натворил?» Нет, он думал: «Что она натворила?»

Акушерка заняла роль пассивного слушателя, пока я описывала новые навязчивые мысли, свои бессонные ночи, возросший в разы страх случайного отравления и болезни. Как буквально накануне вечером я собрала с магнитного держателя над кухонной стойкой все ножи и засунула глубоко в ящик стола.

– Слишком легкая добыча, – объяснила я свои действия мужу, когда он меня застукал.

– Для кого? – спросил он.

– Твой оптимизм ко многому обязывает.

Ты знала, что ножи нужно держать подальше, а не развешивать по стенам, как украшения, чтобы отец мог схватить их в любой момент. Ты обклеила пенопластом углы каждого стола, как будто по дому у нас вечно бегал малыш, склонный биться головой обо все подряд. У нас была разработана целая система мер безопасности, и после прочтения твоего письма память о ней вернулась ко мне. Память о том, какой глубокий смысл кроется в защите себя от насилия. От себя самой.

Акушерке я об этом, конечно, не рассказала.

– Похоже, на вас «очки смерти», – заметила она. – Я часто вижу такое в послеродовой период: знаете ли, рождение новой жизни всегда неразрывно связано с осознанием, что эта жизнь когда-нибудь закончится. Мы действительно в каком-то смысле рожаем маленькие бомбы с часовым механизмом, верно?

– Очки все еще действуют после отлучения от груди? – спросила я.

– Очки всегда на месте, мы просто обманываем себя, полагая, что мы их не носим. – Непринужденная легкость, с которой она говорила, начинала действовать мне на нервы.

– Дело в том, что сейчас физически неподходящее время, чтобы мой организм этим занимался, – сказала я. – Впереди много дел, и мне действительно нужно сосредоточиться. Как я могу это остановить и снять метафорические очки? Я имею в виду, наверняка ведь не все постоянно их носят. А значит, что-то можно сделать. – «Порекомендуй мне гребаные нужные травы!» Я забыла упомянуть, но до того, как прийти на прием, я попыталась выяснить, не захочет ли Ларк вернуться к кормлению грудью. Мы могли бы растянуть процесс на полгодика, стабилизировать мои сходящие с ума гормоны, а потом я бы окончательно отлучила его от груди, когда все вернется в норму. Как бы не так! Очевидно, за одну ночь, как по волшебству, сын сроднился со своей новой чашкой для больших деток, а Нова научила его наливать в нее молоко из холодильника.

Акушерка скрестила руки на груди.

– Может быть, вы слишком много об этом думаете. С нашими телами постоянно происходят безумные вещи.

Я вспомнила книжку «Сумасбродная среда», которую читала детям не меньше тысячи раз, и представила, как однажды, проснувшись с утра, они найдут не свои ботинки на стене, а столкнутся со мной, их матерью, у которой сиськи будут расти на спине, а еще одна – на лбу, а сама я буду лихорадочно собирать по всему дому острые предметы. «Глазки закрывай, и сумасбродная среда скоро закончится».

– Говорите, безумные?

– Ну конечно, ваше тело меняется каждую секунду. Это значит, что оно может выйти из равновесия, а затем так же его восстановить. Можете попить травяные сборы.

– Да! Я так и подумала, что нужно попить какие-нибудь травы. Но какие именно, не подскажете? Их ведь много.

– Хм, – протянула она. – Может, стоит попробовать травяные чаи, ромашковый например.

Да она издевается.

– Боюсь, мне требуется что-то покрепче ромашки.

– Покрепче ромашки? Это чудесный чай.

– Я скорее думала, скажем так, о растительном аналоге валиума. Или вроде того.

Она защелкала мышкой, пытаясь, как я надеялась, найти в компьютере вариант, который искупит ее вину за предложение ромашки.

– Можете оставить отметки у меня в карте на конкретные препараты, – подбодрила я ее. – Ну, знаете, ссылки.

Она перестала щелкать.

– А вы пробовали китайскую медицину?

– Мне нужно средство, которое заставит меня почувствовать себя лучше сразу, в смысле немедленно.

– Как насчет небольшой дозы ксанакса?

– Я не могу допустить такого уровня вмешательства, если меня даже передозировка магния пугает. Черт, да я и слишком горячую ванну не принимаю, потому что боюсь заработать сердечный приступ, захлебнуться и утонуть!

Акушер встала со стула.

– Тогда попробуйте увеличить количество оргазмов. Своего рода бомбардировка любовью.

Бомбардировка любовью. Откуда-то я знала этот термин. «Оставайся в настоящем моменте, Клов». Я глубоко вздохнула с раздражением.

– Разве такого не случалось в вашей практике? Разве другие женщины не приходят сюда и не спрашивают, что, черт возьми, с ними происходит? Молоко перегорает, а они слетают с катушек. И начинают вспоминать случаи из детства, всякую фигню, которая давным-давно не имеет значения. (И в самый неподходящий момент, после многих лет молчания, получают письмо от матери, грозящее разрушить всю жизнь, которую им удалось построить.)

– За исключением обязательного визита спустя шесть недель после родов мы обычно не наблюдаем мамочек. На самом деле я решила, что вы записались на прием, потому что снова забеременели.

– А вы не думаете, что стоило бы назначать молодым мамам дополнительное обследование спустя, скажем, два года просто с целью убедиться, что они не бродят вдоль шоссе, толкая перед собой пустую коляску?

Теперь уже разозлилась врач.

– О каких детских воспоминаниях вы говорите? – спросила она. – У нас есть еще несколько минут, можете потратить их на обсуждение, если хотите.

За окном позади нее росло дерево. Я попыталась сосредоточиться на нем, но пышная листва слилась в зеленое пятно. Я подумала о Кристине, как не только зубы, но и кожа у нее приобрела лиловый оттенок от неумеренного поглощения виноградного сока. Как мы почти сразу, не сговариваясь, завели новое правило: спускаться этажом ниже, чтобы навестить Кристину и ее дочь Селин, когда мой отец был на работе или где-то выпивал. Мы держали там корзину, полную старой одежды, на тот случай, если неожиданно услышим его шаги над головой. Тогда мы могли броситься домой, притворившись, будто спускались в прачечную.

– Я назвала ее в честь величайшей певицы всех времен, – объявила Кристина, когда представляла нам Селин, вывозя ее в гостиную в специальном кресле. Кресло было розовым, даже фурнитуру украшали сверкающие наклейки с фантастическими зверушками Лизы Фрэнк.

– Величайшая – это Уитни, – возразила ты, – но мы очень рады познакомиться с Селин.

Кожа девочки уже некоторое время не видела солнечного света; она была почти серой. Но дочка соседки оживилась, увидев меня.

– Тебе нравится Джерри Спрингер? – спросила она, включив телевизор. Я оглянулась на тебя, чтобы попросить разрешения, но вы уже смеялись с Кристиной, глубоко погруженные в спор, кто лучше, Хьюстон или Дион, и я устроилась перед огромным экраном, занимавшим бо́льшую часть стены, с этой девочкой, которая, хоть и была моего возраста, выглядела на несколько лет младше, если судить по размерам.

Ее мечтательный взгляд скользнул по мне, затем снова вернулся к экрану.

– Однажды я буду вести это шоу, – сказала Селин с благоговением, как будто торжественно пообещала вылечить ту самую болезнь, которая ее мучила. На экране коротышка, который едва доходил Джерри до пояса, взобрался на женщину с силиконовыми сиськами, каждая размером с медовую дыню. – Джерри умрет естественной смертью, и я стану новой ведущей.

– У тебя много друзей? – спросила я как дура.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

– Только ты.

Прежде мне не случалось видеть по-настоящему больного ребенка. Теперь я понимала, почему Селин не может пойти на пляж. Я встала.

– Хочется чего-нибудь холодненького, – пробормотала я, чувствуя, что готова задохнуться. Я уже любила ее, уже чувствовала всю силу ее желания стать звездой ток-шоу и болезненный факт, что мечта Селин, скорее всего, никогда не осуществится. На кухне я открыла морозильник, который был набит поленьями замороженного виноградного сока. И сейчас, сидя в кабинете акушерки, я почти слышала, как деревянная ложка Кристины стучит о стенки стеклянного кувшина, пока она размешивает свежую порцию сока.

– А как у вас сейчас с циклом? – спросила акушерка, но я все еще была на Гавайях в свои тринадцать, в ванной Кристины, которая выглядела точь-в-точь как наша, только у них все было розовое, вплоть до ватных дисков, и когда начались мои первые месячные, я подтиралась, сидя на унитазе, и увидела кровь на бумаге. Я закричала: «Пришли!» Вы с Кристиной дружно сунулись в двери, сзади Селин, зажатая в своем кресле. Кристина посоветовала мне использовать только прокладки, чтобы я могла наглядно видеть качество крови и следить за здоровьем, не говоря уже о том, что так проще избежать токсического шока от тампонов, и вы все наблюдали, как я прилепила первую прокладку к нижнему белью. Начало менструации было отмечено шоколадным тортом из пекарни «Мари Каллендер» после твоей вечерней смены, но когда несколько дней спустя у Селин тоже, как ни удивительно, начались месячные, Кристина пришла в настоящую ярость.

– Если вас изнасилуют, – злилась она, меряя шагами свою маленькую кухню и размахивая деревянной ложкой, – теперь вы с Селин можете забеременеть от насильника. И ты-то, по крайней мере, можешь хотя бы попытаться защититься! Но Селин – нет. Вот зачем ей месячные? Она истощена. Она и так на пороге смерти, а теперь ее могут изнасиловать и она понесет? – Кристина посмотрела в потолок и воззвала к богине: – Ты продолжаешь бросать мне вызов за вызовом, не так ли?

Ты попыталась утешить подругу и возразила:

– Но разве это не хороший знак? Что у нее пошли месячные. Может быть, Селин приходит в норму?

– Она не приходит в норму, – отрезала Кристина. – Чудо, что она прожила так долго. Разве ты не видишь? Все медицинские исследования проводят на мужчинах. Да что они могут знать о моей дочери? Мне приходится биться одной, Альма. – Кристина повернулась ко мне: – Никто не верит женщинам. Тебе не поверят, если ты скажешь, что больна, не поверят, если скажешь, что тебя изнасиловали. Черт, да просто посмотри на свою мать! – Она схватила меня за плечо. – Я видела, как полиция приходила и уходила. Ты думаешь, они не в курсе, как твой подонок-отец с ней обращается? И ничего! У тебя будут синяки по всему телу, а они скажут: «Наверное, она его сама спровоцировала». И теперь Селин ждет то же самое обращение, что и всех нас. И когда у нее немного вырастут сиськи, а я отведу ее к врачу, он тоже сможет их пощупать.

– Прекрати, ради бога, – поморщилась ты. – Ты пугаешь детей. Девочки, с вами все совершенно нормально.

– Совершенно нормально, – передразнила Кристина высоким, насмешливым голосом. Она часто распалялась, вдалбливая нам в головы, что наша главная задача как женщин заключается в борьбе с системой, которая нас подавляет, но после начала наших месячных лекций стало на порядок больше, и в то же самое время внутри нас вспыхнуло новое осознание собственной приближающейся женственности.

Мы с Селин начали обмениваться записями в блокноте на спирали: размышлениями о наших матерях, о том, что с ними не так, и клятвами, что в один прекрасный день мы всё будем делать по-другому, не как они. Я гадала, грозит ли увлечение феминизмом тем, что я превращусь в подобие Кристины, запертой в четырех стенах высотки в самом красивом месте мира с задернутыми шторами, закрывающими открыточный вид на море, а Селин задавалась вопросом, не станет ли она такой же, как ты: красивой, но сломленной, памятником нереализованному потенциалу. Я в ответ корябала в блокноте, что не считаю тебя настоящей феминисткой, иначе ты давно ушла бы от отца, но Селин придерживалась иного мнения. По ее мнению, было нечто доблестное в твоем нежелании поставить на муже крест, нечто смелое и романтичное. Меня это возмущало.

Кристина все не останавливалась, и ты протянула руку и сжала ладошку Селин, не мою. Потом кто-то убавил звук в телевизоре, и рациональный голос Джерри Спрингера умолк, а тела девушек, смазанные маслом, всё скользили и скользили бесшумно по надувному рингу в яростной борьбе за своего мужчину.

– Ты – последний человек, которого нашим девочкам стоит слушать, – продолжала орать Кристина. – Женщина, которая растратила свою красоту, свой талант, губит собственную дочь – и все ради служения человеку, которого якобы любит! Но ты его не любишь. Тебе просто нравится быть жертвой.

Селин вытерла слезы. Я заволновалась, что теперь мы больше не сможем приходить к ним, лишимся секретного женского клуба, о котором отец ничего не знает. Но после того дня отношения между нами четырьмя лишь углубились, и, хотя споры случались еженедельно, когда Кристина ругала тебя, ты в основном соглашалась: «Знаю, я тоже больна», – но я могла честно сказать: выложить все карты на стол было огромным облегчением. Отношения с отцом становились все хуже, но меня захватил горизонт новых возможностей – и я менялась, тогда как ты оставалась прежней.

Мы с Кристиной начали говорить о тебе, когда оказывались наедине: Селин дремала, а ты была на работе в «Мари Каллендер». Я рассказывала ей, что отец делает с тобой и как ты постоянно оправдываешь его и винишь себя: «Мне не следовало этого говорить, я постоянно вывожу его из себя». Иногда мне казалось, что ты сознательно провоцируешь его и становишься угрюмой, стоит ему развеселиться, напиваешься и пристаешь к нему: «Ну давай, ударь меня». Отец жаловался на твой алкоголический образ жизни, обвинял в том, что своим пьянством ты рушишь семью, и в то же время активно препятствовал твоим попыткам встать на путь трезвости. Каждый раз, когда приходили копы, от тебя, конечно же, несло выпивкой, и не было большего позора, чем пьяная мать. В итоге было составлено множество протоколов, в которых ты представала нарушительницей общественного покоя, а отец – сознательным гражданином, пытающимся помочь. «Алкоголизм – отвратительная болезнь», – говорил он полицейским извиняющимся тоном. Если бы я хоть раз попыталась вмешаться и защитить тебя, ты сама назвала бы меня лгуньей. Но Кристина выслушала меня. Поверила мне. Впервые кто-то увидел нашу жизнь такой, какой она была для меня, и помог облечь чувства в слова.

Селин написала в блокноте, что твоя самая большая проблема заключается в том, что тебе просто не хватает любви. Но такого не могло быть, ведь я любила тебя!

– Клов, – позвала меня акушерка.

Я моргнула, пытаясь сфокусироваться на ее круглых очках, и пробормотала:

– У каждого в жизни полно всего. Трудностей, тяжелых моментов, травм, чего-то еще. Любой так или иначе травмирован. Я не уникальна.

– Я, например, не считаю себя травмированной, – тихо сказала она. – И знаю много женщин, которые не стали бы описывать себя таким образом.

– А как они себя описали бы: мать, сестра, жена, воительница? Послушайте, раньше у меня все было хорошо. Я просто хочу, чтобы гормоны вернулись к прежнему балансу.

– Вы можете расспросить специалистов по лактации о подобных проблемах. Они эксперты по части грудного вскармливания. Оно ведь представляет собой целую область акушерства и гинекологии.

– А вы не хотите взять у меня кровь? Проверить уровень гемоглобина.

– Это может сделать ваш терапевт во время ежегодного осмотра.

– Но я сейчас здесь. И одна, что крайне редко бывает.

Но доктор уже настроилась на следующего пациента. Глаза у меня наполнились слезами, грозящими пролиться. Она ведь акушерка! Если она не хочет мне помочь, на кого мне надеяться?

«Тебе нужна няня», – мысленно услышала я голос мужа.

– Хотите поговорить с нашим социальным работником?

– Она посоветует мне что-нибудь действеннее ромашки?

– Вряд ли она разбирается в фитотерапии…

Я перебила:

– А знаете, вы очень плохо справились, когда зашивали меня там, – и указала на свою промежность.

Врач прижала ладонь к груди и отшатнулась. Возможно, она считала себя непревзойденным архитектором по части пластики больших половых губ, но я жаждала сообщить ей, что она в лучшем случае посредственность.

Я вышла из кабинета, точнее, вылетела, хлопнув дверью. Это было совсем на меня не похоже. Так-то я улыбчивая, добродушная девчонка, всеобщая помощница, жилетка и прокладка. Хорошая жена и мама. Но твое письмо что-то во мне пробудило.

Приемная была полна женщин, ждущих своей очереди: конвейер по производству людей. Ты только посмотри на них, вот идиотки! Подумать только, если бы я знала, если бы могла охватить своим умишком, что значит завести детей, что это за собой повлечет. Сколько из них, как и я, думают, будто материнство что-то исправит?

– Остерегайтесь последствий отлучения от груди, – объявила я на всю приемную. Кое-кто поднял глаза. – Местные врачи об этом ни хрена не знают, но, возможно, где-то есть нормальные специалисты. Начинайте искать сейчас.

Объявление на стене гласило: «Сообщите врачу, если после рождения ребенка почувствуете изменения в психике, характере или поведении». Полный дебилизм.

Я увидела тебя, сидящую на стуле в приемной женской консультации, молодую и беременную мной. Испуганную, но счастливую. По твоим словам, несмотря на все плохое, что происходило между тобой и моим отцом, ты была счастлива, что у тебя будет ребенок.

Я шмякнула ладонью по объявлению, и ты исчезла, сменившись посторонней женщиной, чей большой твердый живот придавливал ее к стулу.

– Не порти нам праздник, – сказала она. Остальные беременные уткнулись в телефоны.

В машине я закрыла глаза и увидела мертвое тело отца. Мне так и не показали его останки. Хотя сейчас до меня дошло, что в деле наверняка были какие-то фотографии. На которые тебя заставили смотреть в зале суда. Прости, что в тот момент меня не было рядом.

Я вбила в поисковик запрос о постлактационном тревожном расстройстве и стала просматривать результаты поиска, но выпала только реклама цветочных эссенций в мерцающих бутылочках зеленого стекла, изготовляемых небольшими партиями некогда популярной шведской кинозвездой. Энерготерапия. Я заказала состав под названием «Отдушина», оплатив заказ кредиткой, которую поклялась больше не трогать.

Вероятно, психотерапия могла бы помочь, но она требует слишком много честности, а в моих текущих обстоятельствах – еще и слишком много времени. У меня есть лето на размышление и не более. По закону психотерапевты обязаны хранить в секрете услышанное от клиента, вот только мои личные секреты простирались за рамки врачебной тайны.

Я обращалась к энергетическим целителям, экстрасенсам и тарологам, которые давали мне более или менее одинаковую обратную связь. Мои тело и психика очень, очень сильно заблокированы. Я несу в себе слишком много чужеродной энергии, энергии «не я». Одна так прямо и сказала: «Твои родители… нехорошие люди». После чего я сразу прервала контакт, обеспокоенная тем, что она сможет вытянуть из меня слишком много информации. Проще было сосредоточиться на здоровье тела. Это более безопасный, но вполне жизнеспособный путь к исцелению, если уж, как говорят, все в человеке взаимосвязано.

Я не могла позволить себе поддаться депрессии, как случилось с тобой, дорогая родительница, и твоей матерью до тебя. Иногда ты оставалась в постели по нескольку дней, и даже отец к тебе не лез, уважая твою борьбу с собственными демонами, о которой знал не понаслышке, а вместо это отвозил меня в Кей-Эф-Си, единственный на острове, за ведерком жареной курицы.

– Твоя мать грустит, – говорил он.

«Из-за тебя», – думала я, но не произносила вслух. Ключом к миру между мной и отцом служила необходимость делать вид, будто не он является источником нашей боли. Мне еще везло, что он всего лишь отталкивал меня, да и то только в тех случаях, когда я вставала у него на пути, не давая добраться до тебя. Я даже подыгрывала ему, когда он называл женщин чокнутыми, как будто сама не была такой же женщиной.

Но не такой же чокнутой. Я другой человек, не похожий на тебя: посмотри на жизнь, которую я создала. Конечно, как теперь очевидно, я пережила относительно короткий эпизод послеродового тревожного расстройства, когда на свет появилась Нова; я не могла проспать больше часа подряд, и меня обуревало неудержимое желание двигаться, наматывать милю за милей, пока я катила перед собой коляску с переноской и сумкой с подгузниками. Нова спала в слинге у меня на груди, пока я гуляла, глотала воду и глушила прошлое подкастами о медитации, проявленности, кристаллах или растительном питании. Многие недели я посвятила изучению чувствительности к определенным видам пищи, диагностируя себя на разные виды аллергии, погружаясь в работу по устранению из рациона вредных продуктов и достижению чистоты организма. Голоса ведущих подкастов спасали, помогали не слушать внутренний голос, который рассказывал только ужасающие страшилки, безумные кошмары вроде того, что моя новорожденная дочь проглотила монетку из кошелька, хотя у меня в кошельке не было мелочи, и я не спускала с Новы глаз ни на секунду, если не считать момента, когда заказывала чай в кафе: возможно, тогда и случилась беда. Около пяти вечера я возвращалась домой, насквозь мокрая от пота, выкладывала из холодильника на стол первые попавшиеся продукты, и мы с мужем съедали их или просто делили на двоих миску охлажденного винограда, и по коже у меня ползали мурашки от нервов. Иногда ночью он уходил и возвращался с пакетом жаренных в кляре маринованых огурчиков из забегаловки, расположенной дальше по улице. Нова спала, и на несколько минут я могла представить, что мы все еще молодая пара, не затронутая родительством.

По пятницам я ходила на встречи в клубе молодых мам, и как-то раз, прижимая гуттаперчевое тельце Новы к груди, описала облегченную версию жуткого страха за нее, который испытывала, и женщина с копной рыжих волос и злыми глазами, держащая столбиком вспотевшего ребенка, повернулась ко мне и сказала: «Некоторые мамаши съезжают с трассы на полной скорости, если вовремя не разберутся с этим дерьмом. – Она сделала паузу, удовлетворенно кивнула при виде ошеломленных лиц мам, собравшихся в кружок, и для пущей убедительности добавила: – С малолетними детьми в машине».

После этого я перестала ходить на встречи в эту группу, но начала общаться с «мамами-единомышленницами», найденными в прародительнице всех соцсетей, которая тогда еще была в тренде; их интересы в основном крутились вокруг йоги, здорового питания и тонизирующего напитка из чаги как средства поддержания нашего высшего Я, точнее, сохранения остатков здравомыслия. Забудьте о 3D-сознании: мы уже давно находились в переходе к вибрациям 5D. На каждую встречу мы прибывали с термосами горячего, сваренного на костях бульона. Весь секрет заключался в реминерализации. Нам не требовалось глубоко копаться в психике, поскольку мы могли наполнить детские в наших домах розовым кварцем и черным турмалином, рассыпая минеральные соли по углам каждой комнаты. И хотя муж, возможно, и поднимал бровь, видя поток из множества кристаллов в пузырчатой упаковке и различных карточных колод – Таро, ангельских, архетипических и карт намерений, – непрерывно льющийся в наш дом, он был счастлив уже тем, что я была счастлива. Ему нравилось смотреть, как я кормлю Нову, сидя в кресле-качалке. Однажды он стоял в дверях, наблюдая за нами какое-то время, а потом сказал: «Ты прирожденная мать», – и я поняла, что до этого момента ни разу в жизни не получала настоящего комплимента.

* * *

Но никакой прирожденной матерью я не была. И близко не вознеслась на высший уровень вибраций. Когда я ехала домой из клиники, мозг заклинило на пузырьке ибупрофена, который хранился в верхнем шкафу. На прошлой неделе Ларк влез на кухонную стойку, чтобы достать «больничные принадлежности», и принялся играть с термометрами, встряхивал бутылочки с таблетками, как погремушки, чтобы создать звуковое сопровождение. Я просто убрала все, что он вынул из аптечки, обратно, но сначала сама сдуру потрясла пузырьком с таблетками, заставив сына засмеяться. Неужели я каким-то образом передала Ларку скрытое послание, что допустимо играть с ибупрофеном? А вдруг он съест его как конфету и умрет, прежде чем я успею вернуться домой? Или съест таблетку, а затем побредет в свою комнату и отключится на полу? А муж, увидев такое, решит: «Да ладно, ребенок просто устал» – и закроет дверь. Может, все это уже произошло и муж просто слишком потрясен, чтобы позвонить мне. Я вернусь домой, а на подъездной дорожке будет стоять скорая помощь. Стоп, Клов. Прекрати. Но за каждый момент, который я проведу в одиночестве, без детей, придется заплатить свою цену, не так ли?

Я ворвалась в дом и увидела, что Ларк с Новой играют с отцом на полу в гостиной. Не поздоровавшись, я пошла на кухню и выкинула все противовоспалительные средства. А витамины в высоких дозах вообще смертельны, передозировка железа является основной причиной детской смертности, так что мы играли с огнем, покупая вкусные детские жевательные мультивитамины в форме мишек, которых полно у нас в шкафчике. В мусор.

– Все хорошо, да? – спросила я детей. Они моргали, глядя на меня. На вид все отлично, но кто знает? Если кто-то из них проглотил батарейку-таблетку, летальный исход наступит в течение двух часов. Двух! К тому времени, как вы поймете, что ребенок что-то проглотил, – если вообще поймете, – будет уже слишком поздно.

– Мне пора возвращаться к работе, – услышала я голос мужа, но сама уже была в коридоре, на пути в комнаты детей, чтобы собрать в кучу надоедливые книжки на батарейках с записанными аудиоголосами. Говорящая кукла? Прощай! Как смеет мир создавать игрушки со смертельным оружием внутри?

Муж наблюдал, как я старательно запихиваю вещи в огромный мешок для мусора. Пакеты сушеных водорослей являлись безусловным врагом, а вот эти гигроскопические подушечки? Они только и ждут, чтобы их съели, и кто поверит жалкой надписи, будто они «безвредны». Никому и дела нет, что мои дети могут умереть, ни одной душе, кроме меня. Никто не позаботится об их защите так, как я. По крайней мере, это я могла контролировать. Единственное, что я могла, потому что контролировать надвигающуюся катастрофу, которую ты, дорогая родительница, привела в движение вместе со своей юристкой-феминисткой – которую, кстати, так и тянуло задушить, просто не хотелось громоздить насилие на насилие, – я была не в состоянии. И от этого чувствовала гнев. Я была в ярости.

– Мелкие батарейки, – пояснила я мужу, у которого отвисла челюсть, когда я выбросила игровую консоль «Полли покет». Она издавала звук плещущейся воды, когда Полли прыгала с трамплина.

Полли, за которую в детстве я бы отдала жизнь. На Гавайях в субботу утром, если отец работал, мне разрешалось порыться в контейнерах на барахолке «Гудвилл». Мы уходили оттуда с грязными по локоть руками, и ты не переставала восторгаться винтажными дизайнерскими вещами, которые находила, но никогда не покупала. До знакомства с отцом ты обожала модные журналы. Посещала занятия по театральному искусству и писательскому мастерству в городском колледже. Ты призналась, что действительно любила сочинять тексты. И мечтала, что когда-нибудь сможешь писать для модных журналов, которые так любишь, но кого ты пыталась обмануть? Не все находят свой путь.

Если бы ты вернулась домой с новой вещью, даже обычной белой футболкой, отец обвинил бы тебя в том, что ты наряжаешься для других мужчин. Но в примерочных «Гудвилла», которые были даже не отдельными кабинками, а открытым пространством без перегородок, мы устраивали собственные показы мод. Я застегивала на тебе узкие платья с молнией сзади, наблюдала, как ты, извиваясь, втискиваешься в винтажные укороченные топы «Гесс», демонстрирующие твой плоский загорелый живот, в котором никогда не бывало много еды: ты или слишком нервничала, или слишком мучилась от похмелья, чтобы поесть. Сотрудники хорошо нас знали. Они разглядывали тебя и отпускали комплименты твоей красоте. Ты оживала, а я, напротив, погружалась в тайную печаль, голодными глазами рассматривая видение жизни, которую ты могла бы вести, если бы не встретила моего отца. Я видела ее с такой ясностью, какой у тебя уже не было. Твое пьянство отодвинуло мечты далеко за буйки.

«Мне некуда это надеть», – говорила ты очередному продавцу, а он возражал: «А почему бы не побаловать себя?» – и ты забирала сверток, делая вид, что направляешься к кассе. А затем, виновато оглянувшись, вытряхивала вещи обратно в контейнер. После этого мы отправлялись обследовать баки с игрушками, но к тому времени ты была мыслями далеко, а переодевание обратно в старую одежду служило напоминанием, что тебе скоро понадобится выпить. И ты начинала меня торопить: «Выбери уже что-нибудь». Безопасность тебя не волновала: лишь бы я выбрала игрушку, о которой можно солгать, что мы подобрали ее на пляже, потерянную туристами.

Я почувствовала, как руки мужа обнимают меня, услышала, как дети вопят и негодуют из-за выброшенных игрушек. И вернулась в настоящий момент.

– Все в порядке, все хорошо. Мы купим новые, безопасные игрушки. Простите, что раньше мамочка не замечала угрозы.

– Это тебе акушерка посоветовала? – прошептал муж.

– Акушерке по барабану.

– Помнится, ты как-то говорила, что президентом страны должна быть акушерка. У тебя точно все нормально?

Мне было интересно, сколько раз этот мужчина задаст мне такой вопрос, прежде чем сдаст меня полиции по коду 5150[9]. Его руки сомкнулись крепко, но не в объятии, как я сначала подумала. Муж меня останавливал. Я осознала, что он забирает у меня мусорный мешок, но я еще не закончила. Нужно было продолжать действовать. Да, сейчас мы в безопасности, но что будет через пять минут?

– Может, тебе стоит прогуляться, – сказал он, глядя на детей, которые в ответ уставились на отца, а затем с опаской перевели взгляд на меня.

Я вырвалась и выхватила мешок у него из рук.

– Больше никогда не смей меня вот так удерживать!

– Ты шутишь? – изумился он.

– Я уйду от тебя в мгновение ока. И увезу детей так далеко, что ты никогда нас не найдешь.

Муж отступил назад, будто я направила на него пистолет. Мой отец однажды направил ружье мне в лицо. Он был полусонным и пьяным, захваченный ночным кошмаром, в котором снова вернулся во Вьетнам. Он несколько раз постучал кулаком в мою дверь; я попросила подождать, поскольку в этот момент рассматривала свое меняющееся тело словно под микроскопом: это что, новый волосок? Мне кажется или одна моя крошечная грудь больше другой? Это точно клитор, который я видела на диаграмме в классе здоровья? Когда я наконец вышла, мне в лицо уставилось дуло дробовика. Позже вместо извинений отец сказал, что принял меня за грабителя, проникшего в квартиру, что защищал нас. В любом случае я знаю, каково смотреть в отверстие ствола и видеть там свою смерть. Мои муж и дети этого не знают.

Ларк рыдал по своим игрушкам, забравшись на руки к отцу. Я надевала ботинки, и Нова бросила на меня холодный взгляд. Пусть дети теперь меня ненавидели, но, по крайней мере, они были живы. Ладно, на воздух. Глубокий вдох. Я затолкала мешок в мусорный контейнер. Как только над всем этим хламом захлопнулась крышка, я услышала его. Неотвратимый звук тикающих часов. Я припустила по тротуару так резво, как только могла, чтобы не обоссаться с моими слабыми тазовыми мышцами; двигайся или умри, всё как раньше. Но теперь ходьба ощущалась по-другому: со мной не было ребенка в слинге, я пустилась в путь в одиночку. И отчетливая мысль всплыла в голове, чтобы поприветствовать меня: я действительно могу вляпаться в неприятности.