Мы ехали весь день, и мой страх трансформировался в намерение. Я знала Селин, и все же не знала. То я позволяла себе верить, что она никогда не причинит вреда моим детям, то, добравшись до следующего города, уже представляла, как она совершает нечто ужасное, достойное продолжить мою дурную родословную. Кем каждая из нас стала за годы, проведенные порознь? Селин изменилась до неузнаваемости, а я… Муж с трудом мог себя заставить посмотреть на меня.

Спустя одиннадцать часов пути мы въехали в Чоучиллу, затерянную посреди Калифорнии. Воздух был насыщен летней жарой, смогом и пестицидами, проникающими через вентиляционные отверстия. Тюрьму уже закрыли для посетителей, но Селин и дети были где-то здесь, иначе никак. Тяжелый шар солнца низко висел над горизонтом, день почти закончился, но это все еще был восьмой день рождения моей дочери. Возможно, они заканчивают ужинать, празднуют как могут. К своим восьми годам я полностью погрузилась в мир отца, прикладывая лед тебе к вискам, бросаясь между вашими двумя враждующими телами. И теперь моя дочь проводила день рождения, будучи похищенной. Мы проезжали по парковкам ресторанов, заглядывали в освещенные окна. На всякий случай новости мы не выключали.

– Надо было рассказать кому-нибудь, – сокрушался муж. – Обратиться в поисковый отряд или еще куда.

– Пожалуйста, – попросила я, – давай сперва попробуем мой способ.

Мужу неоткуда было узнать об этом, но я-то знала, что Селин любила тебя, дорогая родительница, и любила глубоко. Как она смотрела на тебя! Как щадила и понимала тебя. Именно по этой причине бо́льшая часть меня верила, что Селин не причинит вреда твоим внукам. Она казалась теперь совершенно здоровой и очень энергичной, и было трудно совместить ее нынешний облик с тем, что я годами представляла себе: моя подруга, слабая и безвольная, сидит в своем розовом кресле. Как Селин выбралась из той квартиры, как сбежала от Кристины?

Через двадцать минут мы, казалось, исколесили весь город вдоль и поперек, и по-прежнему безрезультатно. Неужели я просчиталась и напрасно завезла нас в такую даль? К настоящему времени Селин может находиться в тысяче миль отсюда в противоположном направлении. Я представила, как она маскирует моих детей – «давайте поиграем в переодевания!» – везет их через всю страну и, возможно, загоняет в самолет, чтобы начать новую жизнь с новой матерью. Может, в этом и состояла ее конечная цель. Может, Селин считала, что именно такого наказания я заслуживаю.

Но потом я вспомнила об обертках из-под фастфуда, летящих из «шевроле», к которым Майк не имел никакого отношения. Было ясно, что Селин изучала меня, стала именно тем человеком, которым я хотела ее видеть. Но кем она была по-настоящему? Я поискала в телефоне ближайшую бургерную. Одна находилась в двенадцати минутах езды на юг, в Мадере. Я выехала обратно на автостраду.

Попробовать стоило.

– Так это и есть твой план? – простонал муж. – Метаться из города в город в поисках наших детей в заведениях быстрого питания.

Признаю, идея была слабовата. Но как же знаки? Ведь я заметила эти обертки, засекла их по какой-то причине. Любая мелочь могла иметь значение. А могла и не иметь. Но было разумнее – как там говорили на ваших собраниях, дорогая родительница? – «симулировать уверенность в успехе, тогда и мозг в него поверит».

И наконец, когда мы приблизились к светящейся желтой стрелке, указывающей на бургерную, муж начал стучать по стеклу.

– О боже, «шеви»! – Он ткнул пальцем в сторону парковки, где стоял, глянцево блистая, «небесный шевроле».

Облегчение, которое охватило меня, невозможно описать. До этого момента я не сознавала, что часть меня умерла, считая детей потерянными навсегда, но теперь эта часть вернулась к жизни. Тело била крупная дрожь. Я припарковалась прямо за «шевроле», заблокировав его, и начала плакать, причитать, выть в голос. Муж тоже положил руку мне на спину, но не для утешения – для отрезвления. Через пару мгновений он резко бросил:

– Клов, возьми себя в руки.

Я выпрямилась. Конечно. Надо взять себя в руки. Я все сделаю правильно. Так и поступают хорошие матери.

Открыв дверцу машины, я увидела, как они выходят: Ларк и Нова держат Селин за руки, на головах у всех троих картонные красно-белые шляпы бургерной. Селин не вела детей под дулом пистолета; я не видела ножа за спиной. Они прекрасно проводили время. Сюрприз! День рождения в Калифорнии. Никогда в жизни я так не мечтала обнять детей, как сейчас.

– Ее должны арестовать, – заявил муж.

– Не надо, – попросила я. – Просто подожди.

Увидев нас, Селин застыла на месте. Потом задвинула детей себе за спину. Все мое тело стремилось к ним.

– Мама! – Ларк вырвался на свободу и побежал ко мне. Я раскрыла объятия и подхватила сына. Селин сжала руку Новы. Родная дочь настороженно смотрела на меня. Что Селин рассказала ей обо мне?

– Солнышко, – сказала я дочери, – милая, прости меня.

Лицо у Новы прояснилось.

– У меня сегодня день рождения! – объявила она, отцепившись от Селин и прыгая в объятия отца. – Папочка!

Селин осталась одна, маленькая и беззащитная.

– Что на тебя нашло? – процедила я сквозь стиснутые зубы, как мой отец. Потом ощупала все тело Ларка, убеждаясь, что он цел, и поцеловала родное личико Новы. – Ты украла моих детей.

– Они навещали бабушку. Она заслужила встречу с внуками. Ты не желаешь ей помочь, но хоть знакомство с ними она, по крайней мере, заслужила.

– Как ты посмела отнять у меня это право? – возмутилась я. Если кто и должен был представить тебе, дорогая родительница, моих детей, то именно я.

Сейчас я почти видела ту Селин, которую помнила, до всех пластических операций.

Я усадила Ларка рядом с мужем и подошла к ней.

Она знала, что меня душит ярость, переплетенная с любовью. Я собиралась отвесить Селин пощечину, но вместо этого обнаружила, что обнимаю ее.

– Это ты. Я ужасно злюсь на тебя. Но это ты.

Ее тело в моих объятиях расслабилось. Селин прошептала мне на ухо:

– Ты бросила меня с ней. Оставила меня умирать.

Я отстранилась.

– Но ты очень болела. Я ничего не могла поделать.

– Я не болела. Никакой болезни не было. Это она сделала меня больной. Сделала слабой и больной, чтобы я никогда не смогла ее оставить.

– Что?! – Кристина всегда хотела только одного: чтобы мы, девочки, были сильными.

– Когда ты ушла, когда тебе удалось сбежать, я всё поняла. И начала притворяться, что по-прежнему принимаю лекарства. Постепенно мне стало лучше.

– Но Кристина написала мне, что ты умерла и она тоже умирает. Что ей недолго осталось.

– Моя мать была величайшей лгуньей.

Я столько дней провела с ними и ничего не замечала. И ты, дорогая родительница, – ты тоже просмотрела очевидное.

– Что с ней случилось?

– Ну… – протянула Селин. Она пыталась казаться жестокой, но я видела, что ее самообладание трещит по швам. Она ненавидела насилие, как и я. – Я последовала твоему примеру.

– Что ты имеешь в виду?

Она оттащила меня обратно ко входу в ресторан, чтобы муж и дети нас не слышали.

– Мы на самом деле больше похожи на сестер, чем на подруг, согласна? Мы обе сделали то, что нужно было сделать.

– Так ты знала?

– Я слышала ваш разговор с моей матерью той ночью. Слышала твой голос, когда ты только вошла. Он изменился, и я сразу поняла, что случилось: догадаться было несложно. Все это время я задавала себе только один вопрос: неужели моя старая подруга не помнит самого главного, неужели позволит своей матери, милой Альме, сгнить в тюрьме? Раньше я была слабой, но теперь уже нет. Пришло время расставить всё по местам, Клов.

– Ты не слабая.

– Мне, в отличие от тебя, пришлось нелегко. Никто не дарил мне новую личность. Мне пришлось проделать невообразимые вещи, чтобы выбраться, встать на ноги. Я действительно страдала и боролась все это время, тогда как ты почти все получила готовым на блюдечке. Под моим именем, конечно.

– Как ты ее убила?

Я слышала, как муж пристегнул детей в креслах и закрыл дверцы машины. А потом подошел и встал рядом со мной, плечом к плечу. Он все еще был здесь.

– Она пила слишком много виноградного сока, помнишь? – сказала она со странной, жесткой улыбкой. – Но оказалась неустойчивой к той дряни, которой пичкала меня. Все закончилось на удивление быстро.

Кристина со своими принципами. С ненавистью к дурным мужчинам. Она побуждала меня сбежать, изменить свою жизнь и все это время пыталась навсегда удержать Селин рядом с собой. Кристину слишком пугала мысль о судьбе дочери в огромном мире. О дурных мужчинах, которые обязательно ее найдут. Почему мы не замечали, насколько ее забота переходит границы разумного? Может, потому, что и в нашей жизни хватало безумия? Мой отец создал настолько всеобъемлющий хаос, что нам не удавалось ясно видеть мир.

Это симптомы одной и той же болезни, дорогая родительница. Вот что я пыталась объяснить тебе все это время. Хотя бы сейчас ты видишь, как насилие заражает каждую душу?

– Я не знала, – пробормотала я. – Пожалуйста, поверь мне, я и представить не могла, что Кристина такое с тобой творит.

– Сначала я думала, что ты не можешь не знать. Ты ведь проводила столько времени в нашей квартире, и неужели за столько лет ни разу не учуяла обман? Я долго злилась на тебя. Но потом мне пришлось напомнить себе, что я-то тоже ничего не знала, хотя травили именно меня. И тогда я почувствовала к тебе некоторое сострадание. Но только из-за твоей матери. Ради Альмы мне захотелось снова найти вас обеих и помочь.

– Я была подростком и видела только то, что творилось прямо у меня перед носом, – вздохнула я. – Мне даже не приходило в голову, что другие тоже могут мучиться и переживать не менее ужасные страдания.

– Мало что изменилось. Ты по-прежнему невероятно зациклена на себе.

– Мне требуются все силы, чтобы просто поддерживать нормальность. Ты ведь не хуже меня знаешь: прошлое всегда с нами, от него не спрячешься.

– Похоже, пришло время все изменить. Мы положим этому конец. Вместе.

– Селин, – напомнила я, – у меня есть семья. Мои родные не заслуживают наказания.

– Конечно, у вас прекрасная семья, но вся она построена на лжи. На моем имени. Полагаю, теперь я действительно хочу вернуть себе настоящее имя.

– И что ты собираешься делать? – спросила я.

Она прерывисто вздохнула.

– Дело не в том, что сделаю я, – сказала она, – а в том, что сделаешь ты. Полезай в «шевроле», едем в гостиницу. Нам предстоит проделать большую работу.

– Ну уж нет, – вмешался мой муж, – хватит. Я вызываю полицию.

Я повернулась к нему:

– Все в порядке. Просто поезжай за нами.

Селин улыбнулась моему мужу.

– Кстати, она по уши в долгах. Упс! Вот теперь и последний секрет вышел наружу. Буду рада присмотреть за детьми, пока вы ходите на консультации по вопросам сохранения брака.

Муж посмотрел на меня с глубоким изнеможением. Этот человек так долго был со мной рядом, и вот теперь его впервые в жизни заставили разбираться с болью, обманом, печалью. Он с радостью сбежал бы, сел бы в «форестер» и уехал, прихватив наших детей. Забрав их у меня навсегда. И я не стала бы его винить.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – позволь мне все исправить. Дай мне поговорить с Селин наедине.

– С чего ты решила, что она не опасна? – возразил он, косясь на Селин.

– С того, что я знаю ее. И знаю, что она никогда не причинит мне вреда.

И я действительно это знала, знала с самого начала. Подруга, по которой я так и не перестала горевать. Калла Лили снова возвращалась ко мне.

Может быть, все эти годы она не ждала в той высотной квартире, чтобы за ней пришла ты, дорогая родительница. Может быть, все это время она ждала меня.

Муж выехал с парковки, разблокировав «небесный шевроле». Он следовал за нами, пока Селин везла нас в отель. Я смотрела вперед. Где теперь моя тревога? Казалось, она наконец-то достигла пика, обе инстинктивные реакции – бей или беги – объединились, создавая в венах упорное течение, ведущее к достижению цели. Кажется, один из моих экспертов по воспитанию детей говорил: «Катастрофу, которой вы ждете и боитесь, вы уже проживаете на самом деле». Предполагалось, что это должно меня утешить. Но как достичь психологического комфорта, когда прямо сейчас я, скорее всего, ехала навстречу очередной невообразимой катастрофе?

На парковке я посмотрела на Джейн. Не Джейн. Селин.

– Интересно, что обо всем этом подумает феминистка-адвокат.

– Клов, – усмехнулась она, положив руку мне на плечо, – феминистка-адвокат – это я. Я навещала твою мать месяцами, пока однажды наконец не решила, что мир готов ей помочь. И я всегда знала, где ты находишься. У меня ведь был твой номер карты социального страхования. Вернее, мой номер карты социального страхования, помнишь? Приехав в Портленд, я толком не знала, в чем заключается мой план. И определенно даже представить себе не могла, насколько тесно переплетутся наши жизни, но ты пригласила меня к себе, широко распахнув двери. Как будто только меня и ждала. Ты даже врезалась в мою машину.

Ждала ли я ее? Возможно. Я ждала, что больше не буду одинока. Мне вспомнился тот первый момент, когда я увидела ее, не видя по-настоящему. Скрежет удара. Духовное притяжение.

– Меня сразу потянуло к тебе. Теперь я знаю почему. Ты специально затормозила передо мной?

– Я следила за тобой в тот день, видела безобразную сцену на почте и подумала, что сейчас не время с тобой встречаться. Тогда я поехала рядом и поняла, что у тебя нервный срыв. Меня пугало, что ты не собираешься возвращаться домой. Но потом ты вроде бы успокоилась. Я решила, что для одного дня тебе хватит, поэтому стала тебя обгонять, и тут на дорогу вышел тот человек с котом. Я думала, ты сразу поймешь, кто я такая. Думала, что провалила дело. Даже вознамерилась сразу уехать, но потом почувствовала потребность поговорить с тобой. Не могла удержаться. Мне хотелось узнать тебя. И как я быстро поняла, тебе требовалась помощь, чтобы пролить свет на прошлое. Встретиться со своей матерью. А потом, когда ты меня не узнала… Убедившись в этом, я, если честно, почувствовала азарт, какого даже не ожидала.

– Ты выглядишь совсем не так, как в детстве. Ни капли не похожа.

– Знаю, – согласилась она, – но мне казалось, что ты все равно разглядишь во мне меня. Если кто-то и смог бы, то только ты.

– Уж слишком качественные у тебя пластические операции.

Мы нервно рассмеялись.

– Долгое время мне просто нравилось знать, что у тебя все в порядке. Я не собиралась вмешиваться. Но потом узнала, что не смогу иметь детей. И когда мой покровитель умер… думаю, тогда я и не выдержала. Слишком много всего. Я прошла по твоим следам в Сан-Франциско, разузнала о тебе у твоего первого парня. Начала навещать твою маму. А дальше, зная, что Альма сидит в тюрьме за чужую вину, а ты преспокойно проживаешь чужую жизнь… Мне показалось, будто ты мне должна. Тогда женщины по телевизору, в интернете начали наконец рассказывать свои истории, и я захотела той же справедливости для тебя, для твоей матери.

– Забрать твою личность придумала не я.

– Услышав, как моя мать отдала ее тебе, я поняла, что мне суждено умереть. Что я никогда не выберусь оттуда, если и дальше буду слушать мать.

Я вспомнила тяжелые детские истории Кристины, вспомнила, что с ней сделали. Как это перешло в болезнь. В потребность сохранить Селин безопаснее безопасного. А что может быть безопаснее смерти?

Хорошо бы нашелся хоть один человек, полностью виноватый, один по-настоящему злой человек, но все было не так просто.

– А теперь ты хочешь, чтобы я во всем призналась, сдалась с повинной. Ради чего? Чтобы теперь мои дети тоже страдали, росли без матери?

– Ты меня не слушаешь.

Я оглянулась и увидела, как мой муж выходит из машины с детьми, но сама последовала за Селин мимо стойки регистрации и в лифт, в ее номер на третьем этаже. Обычный номер, без балкона. Не так уж и высоко.

Я перешагнула через милые рюкзаки моих детей, через их одежду. На кровати были разбросаны раскраски.

– Я хочу все исправить. Но не знаю как, – призналась я.

Селин указала на стол, где уже стоял мой ноутбук.

– Я знаю.

– О чем ты говоришь?

– Ты это напишешь.

– Что напишу?

– Напишешь историю. Историю, которая освободит Альму. Вернет тебе твою личность, а мне – мою. Освободит нас всех. Ты единственная, кто может это сделать.

– Разве люди сумеют понять, почему я так поступила?

Тело ослабело; мой отец прохлаждался в «Джимми» рядом с коробкой на сиденье. Внутри коробки – безусловное подтверждение того, что я сделала.

Невольно вырвалось:

– А если у меня заберут детей? Я убила человека. Украла твою личность. Вдруг я сама опасна? – Но на самом деле я знала правду. Пережитое только добавило мне безопасности. Сделало более внимательным и усердным родителем. Хотя в итоге неусыпная бдительность привела меня в эту точку и дальше уже не продвинет.

Селин вздохнула.

– Я не предлагала написать правду, Клов. Я предлагала написать историю.

* * *

Селин ходила у меня за спиной, пока я печатала. Я не могла вспомнить, чтобы раньше она ходила. В нашем детстве она всегда полулежала в кровати, укрытая одеялами. Теперь она превратилась в оголенный провод. Время от времени заглядывая мне через плечо, она взвешивала написанное. Советовала убрать неудачную строчку. Добавить подробностей. И наконец, когда мне показалось, что текст состоялся, прочитала его целиком. Повернулась ко мне. Вид у нее был разочарованный. Рассказ получился неубедительным. Все было кончено. Про себя я гадала, как сообщить детям, что их мать может сесть в тюрьму и уже никогда оттуда не выйдет. Как рассказать им, кто я на самом деле, кто они на самом деле?

– Чего-то тут не хватает, – заявила Селин.

Я знала, что она права.

– Подожди-ка, – попросила я. – У меня есть идея получше.

Когда я ее изложила, Селин пришлось согласиться.

– Но с одним условием, – предупредила я.

Мне нужно было сначала встретиться с тобой.

* * *

На следующее утро в тюрьме я увидела тебя в белом хлопковом костюме-двойке. Хотя ожидала другого цвета: агрессивно-неонового или унылого.

Кожа у тебя была загорелая и морщинистая, лицо представляло собой карту того, что с тобой сделал отец. Все это отпечаталось там. Но ты сохраняла элегантность. Волосы, длинные и прямые, с пробором посередине, обрели цвет чистого серебра. Ты выглядела как целительница, как ведьма в пустыне. Твоя фирменная помада «дикая орхидея» была нанесена идеально, но рот стал другим, словно втянулся сам в себя.

Ты закрыла лицо руками, спрятавшись, как ребенок. Прятки. Родительница. Ты все еще принадлежала мне. Мой муж завис рядом со мной, бедняга, и на лице у него застыла дружелюбная улыбка, но осанка была слишком прямой. Он в первый раз встречался с тещей. Момент, который я никогда не представляла. Наши дети, казалось, чувствовали себя комфортно, даже скучали, уже побывав тут накануне.

– Привет, бабушка, – поздоровалась Нова.

У меня сжалось горло. Вот уж не думала увидеть тебя и свою дочь в одной комнате. Мне следовало дотянуться до тебя, попытаться тебя обнять, но нас разделяли океаны стыда, твоего и моего. Жажда почувствовать твою любовь, наконец заполучить тебя предательски скрывалась в глубине души. Но на этой жажде держался весь мой мир. И сейчас ты стояла передо мной, создательница этого мира. Моя мать.

Ты посмотрела на моего мужа, но не сделала ни единого движения, чтобы встретиться с его протянутой рукой. Он медленно опустил руку.

– Он бьет тебя? – спросила ты.

– Нет, – отрезала я. – Ни разу не поднял на меня руку.

Ты кивнула, как будто скептически.

– Пожалуй, я научилась не доверять мужчинам, – сказала ты. А я подумала, но вслух не сказала: «Давно пора». – Малыши у тебя красавчики. Очень напоминают мне тебя. Словно заглядываешь в прошлое.

– Я хочу помочь, – сказала я, – хочу тебя вытащить.

Ты кивнула.

– Я здесь на хорошем счету.

– Ну еще бы.

– Пойду куплю детям чего-нибудь перекусить, – нервно пробормотал мой муж. Он повернулся и пошел к торговым автоматам, где надолго застрял, позволяя сыну и дочке выбирать чипсы и конфеты. Еще во время поездки в машине у мужа словно сорвало клапан, и он никак не мог перестать плакать. Даже сейчас шмыгал носом, разрывая пакеты с лакомствами. Мои дети находились в тюрьме, навещали бабушку. Вот вам и все мои представления о нормальности.

– Я должна кое-что сказать, – прошептала я.

– Здесь нет приватности, если это что-то личное.

Я глубоко вздохнула, и рыдание сорвалось с губ.

– Прости, мама. Прости, мне очень жаль. – Как мало значило слово «прости». Каким бесполезным оно было перед лицом случившегося. Я могла бы попросить прощения тысячу раз, и это ничего не изменило бы.

Ты посмотрела на свои руки.

– Многое произошло в тот день. – Помолчала. Жестом велела мне наклониться. Ты подошла так близко, что я ощутила запах твоей кожи: это и правда была ты, твоя кожа все еще пахла тобой. – Он почти убил тебя в тот день, – прошептала ты. – Почти утопил. Найдя тебя на песке, я увидела смерть в твоих глазах. И в итоге случилось то, чему суждено было случиться. В этом я уверена.

– Ты должна была меня найти, – всхлипнула я.

– Я не справилась. Без твоей помощи я просто не справилась.

– Все было против нас, – напомнила я.

– Как ты написала в своем письме, – сказала ты, – мир не создан для матерей.

– Почему мы не ушли? – спросила я. Я держала тебя за руку. Взрослая Клов знала, почему мы не могли сбежать. Но другая часть меня, юная Калла Лили, до сих пор не понимала.

– Он бы никогда нас не отпустил, – пожала плечами ты. – Вот насколько он любил нас.

– Это не любовь.

– Все мне так говорят. И раньше говорили. Но твой отец любил нас. В глубине души действительно любил. Но тут ты всегда была мудрее: ты его понимала, а я нет.

– Меня переполняет гнев.

Ты огляделась.

– Знаю. Но я все равно не заслуживаю заключения.

С этим мы обе были согласны.

– Пока ничего не говори, – предупредила я. – У меня есть план.

– А ты видала Селин? Просто бомба!

– Именно благодаря ей я здесь.

– Когда она меня навещала, я ни разу не узнала ее, – улыбнулась ты. – Считала ее адвокатом.

– Мы обе многое упустили из виду, – согласилась я.

Ты обдумала мои слова.

– Тут ты права.

Мне слишком многое хотелось сказать. Хотелось вернуться к самому началу.

– Когда я выйду, если я вообще выйду, – начала ты, – я не собираюсь тебя беспокоить. Эту часть твоего письма я отлично поняла. И поняла, какой ты хочешь видеть свою жизнь. Приличной. Но я здесь не пью. Совсем не пью. И, может быть, со временем… – Ты опустила голову, начала плакать. – Я даже не надеялась увидеть тебя снова. Моя малышка, моя дочь.

И тогда я ринулась к тебе. Я слышала, как охранник выкрикивал предупреждения, но вцепилась в тебя, а ты вцепилась в меня.

– Мама! – кричала я. – Мама. Мама, мамочка, мамулечка.

У нас столько всего украли. В какой-то момент ты отстранилась и показала мне свой рот: зубы сгнили, остались лишь мягкие десны. Где когда-то были твои крепкие зубы и щербинка, которую я так любила.

– Может быть, ты поможешь мне исправить это.

Отсюда и начнем.