Где-то в промежутке между провальной вечеринкой «Мари Каллендер», после которой у тебя вдобавок к хромоте появилась новая вмятина на спине, и нашей последней попыткой побега отец в первый раз пошел в группу поддержки. Он собирался на курс «Управление гневом», но перепутал расписание и попал на встречу мужчин, подвергшихся насилию, где оказался в компании собратьев, которые рассказывали истории о своей ужасной домашней жизни, о женах и партнерах, которые вершили над ними суд, манипулировали ими физически и эмоционально, избивали, использовали секс в качестве оружия. Могу только представить, как он ухватился за возможность отождествить себя с этими мужчинами и притвориться жертвой. И поэтому рассказал им собственную версию событий – версию, которую позже организатор этой встречи, безжалостная серая мышь, использует против тебя в суде. Она подробно, в деталях, описала моего отца – у нее был список участников, где он расписался, выражая согласие вступить в группу, – и повторила его душераздирающую историю о том, как он оказался в ловушке, живя с сумасшедшей алкоголичкой, которая постоянно хочет его смерти, и как пытается воспитывать дочь, которая тоже, к сожалению, начала проявлять агрессивные наклонности. Однажды даже разбила миску о его голову.

«Если меня обнаружат мертвым, идите и ищите мою жену», – сказал отец группе.

Женщина записала его речь дословно, как она продолжала подчеркивать. «Мужчины не лгут о насилии, – заявила она, – это слишком болезненное признание для мужского эго».

Она подтвердила, что в качестве доказательства правдивости своего рассказа отец показывал другим участникам группы оставшийся после удара миской шрам, который тянулся от линии роста волос к макушке. Процитировала его слова: «Я просто хотел иметь нормальную семью».

Я наткнулась на брошюру «Избитые мужчины» в бардачке «Джимми», когда искала жвачку. В тот день мы подбросили отца на работу и взяли машину, чтобы отвезти ее на мойку. Мы мыли ее раз в месяц и обычно тайком заезжали по пути в «Макдоналдс», прежде чем забрать машину. Всю дорогу ты была в хорошем настроении. Радовалась возможности ехать, куда захочется, редкой роскоши вести машину без того, чтобы отец дышал тебе в затылок, но в основном ты была счастлива просто потому, что мой отец показал себя таким добрым, скромным и любящим. Но самое волнующее – «Тебе понравится, Калла Лили!» – ты поговорила по телефону со старым другом из «Анонимных алкоголиков», с которым возобновила знакомство в больнице, и он назвал дату. Реальную дату отъезда, всего через неделю, когда мы сбежим в дом сестры этого мужчины на северный берег Оаху, и отец не будет знать об этом ровным счетом ничего. Ты была трезвой, в магнитоле бесконечно крутилась песня Тины «При чем здесь любовь?», твоя любимая.

Я взяла брошюру.

– Избитые… мужчины?

Я знала, что ты «избитая женщина», потому что вскоре после нашего знакомства Кристина вручила тебе специально заказаную ею книгу под таким названием – новаторский для семидесятых феминистский отчет о домашнем насилии. Я проглотила текст одним махом, чувствуя щекотку надежды оттого, что об этом вообще пишут. Что мы вовсе не одиноки. Но ты просто пролистала страницы, сосредоточившись на истории, которая описывала насильственные действия с участием собаки, а затем швырнула ее через всю комнату.

– Твой отец никогда так со мной не обращался!

– Пока нет, – отметила Кристина, размешивая в йогурте меловой протеиновый порошок, который Селин ненавидела. – Твоя мать не поняла смысла, – позже сказала она мне. Мы обе поняли, что на тебя книга оказала обратный эффект: заставила почувствовать себя счастливицей, вместо того чтобы мотивировать на борьбу.

Я ехала с тобой в машине и читала стадии цикла насилия, описанные в брошюре для мужчин. Этапы полностью совпадали с женской версией. Сначала абьюзер бомбардирует жертву любовью, что выражается в широких романтических жестах, комплиментах и щедрых подарках.

Я спросила:

– Он когда-нибудь бомбардировал тебя любовью?

Ты улыбнулась.

– Конечно. Почему, как ты думаешь, я влюбилась? – Меня бесило, что ты по-прежнему говоришь о нем в мечтательном тоне. – На самом деле мы познакомились, когда вместе нюхали кокаин, – добавила ты. – Никогда не принимай наркотики, Калла Лили, но мы ими баловались, и это, можно сказать, ускорило наше сближение.

Все это я уже знала. Мне хотелось услышать что-то новое. Такое, что хоть раз позволит мне понять тебя.

– Затем наступает стадия напряжения, – читала я. – Хождение по минному полю. Потом запугивание. Человек будет бить кулаком в стену рядом с партнером или давать пощечину вместо удара.

Ты энергично кивнула. Тут ты была экспертом.

– О да. Еще не было такой стены, которую твой отец в конце концов не пробил бы. Мы ни разу не получили обратно залог за арендованную квартиру.

– Затем бурное событие. Извержение. После извержения наступает спокойствие, – прочитала я. – Возвращение доверия партнера.

– В этой фазе мы сейчас и находимся.

Я вспомнила дни, когда отец приносил домой омаров, мы ели их руками, и масло стекало у нас с подбородков. Когда он водил нас в кино, и мы все вместе хрустели попкорном из самого большого ведра, я сидела в середине. Главным развлечением спокойной фазы служили мечты обо всех интересных вещах, которые мы сделаем в будущем, но до которых обычно дело так и не доходило, но однажды – бац, мы просыпались, и отец загружал вещи в «Джимми», чтобы отвезти нас на спонтанный урок серфинга или в зоопарк. Никогда не угадаешь.

– И цикл начинается заново, – продекламировали мы хором.

Ты прищурилась на солнце и предложила:

– Давай-ка поедим строганого льда, детка. «Макдоналдс» есть везде, а вот дни наслаждения настоящим гавайским мороженым могут быть сочтены.

– Куда мы двинемся потом? Ну, после Северного берега. Мы ведь не можем оставаться там вечно. Иначе рано или поздно он нас найдет. – Я была готова к разработке дальнейшего плана. Мне хотелось, чтобы уговор был подписан и скреплен печатью. Остров ощущался тошнотворно тесным.

– Ну, думаю, в глубине души я калифорнийская девушка, – протянула ты.

– Слишком близко. Там он будет искать нас в первую очередь.

– Тогда не знаю. Мы не можем покинуть страну. Пока, во всяком случае. Где бы ты хотела обосноваться? В Нью-Йорке?

– Давай серьезно.

– А я и не шучу. Может, мы будем жить в Нью-Йорке. Смотреть спектакли на Бродвее. Придется купить тебе настоящее зимнее пальто. Держу пари, ты уже и не помнишь, когда в последний раз надевала обувь с закрытым носком.

– А если не сработает? – Я сунула тебе брошюру. – Здесь говорится, что большинство жертв застревают в этом цикле, а затем умирают.

Ты припарковалась. Забрала у меня брошюру и положила ее обратно в бардачок, где позже ее найдут следователи.

– Он никогда не убьет меня.

Ну как же ты не понимаешь?

– Он убивает тебя прямо сейчас.

И брошюра напомнила мне, что отец, несмотря на все проявления любви и раскаяния после драки, еще не достиг пика своего потенциала. Ни с самим собой, ни с нами.

Мы перешли улицу на сторону отелей. Какой-то мужчина окинул тебя взглядом с ног до головы и присвистнул. Я видела, как ты оглядела его в ответ и наградила улыбкой. Я была совсем одинока в этом мире.

Ты купила строганый лед, и мы сидели в Королевском Гавайском саду на нашей любимой скамейке рядом с молодыми исполнителями хулы, которые покачивались в танце, а туристы глазели на них. Слезы текли у меня по лицу и капали в лакомство, которое, как и все остальное в нашей жизни, было секретом.

– Не плачь, – сказала ты и обняла меня. – Ненавижу, когда ты плачешь.

Вокруг нас океан. Мы в ловушке. Я хотела в самолет, в наш самолет, который унесет нас отсюда.

– Я не могу не думать о том, насколько мне будет его не хватать, – призналась ты. – Того хорошего, что было.

– Я буду скучать по тебе еще больше, – возразила я, – когда ты умрешь. Я буду страшно скучать по тебе.

– Дорогая, – спокойно произнесла ты, – ты еще недостаточно взрослая, чтобы понять, но твой отец любит меня. Почему еще, как ты думаешь, он так злится?

– Перестань тратиться на всякие излишества, – сказала я, резко поставив стакан со льдом на скамейку между нами. – Нам нужно экономить каждый цент для новой жизни.

– Маленькие удовольствия необходимы для выживания. Не следует ненавидеть жизнь в мирные промежутки.

– Мы ненавидим жизнь.

Ты задумчиво смотрела на прекрасных танцовщиц. Цветы всех видов и оттенков свисали с балок вверху.

– Я не ненавижу жизнь, – сказала ты. – Каждый день, который я провожу с тобой, я люблю.

* * *

Твой друг из АА подобрал нас прямо за углом нашей высотки посреди ночи во время одной из двойных смен отца и высадил у дома на Северном берегу, пообещав вернуться через несколько дней с билетами на самолет. Он посчитал, что лучше немного подождать на случай, если мой отец первым делом бросится проверять аэропорт. Мы всю дорогу лежали на заднем сиденье, и я услышала, как ты тихо плачешь.

Ты думаешь о тех днях со мной, мама? Две спальни, но мы спали, обнявшись, в большой комнате под темным одеялом с яркими белыми цветами на двуспальной кровати с накрахмаленной белой юбкой-подзором. Каждый вечер мы заглядывали под нее, убеждаясь, что отец не спрятался там. Открывали все шкафы, заглядывали в душ, даже в те места, куда, как мы точно знали, он не поместится, но все равно не могли не проверить.

Мы привезли с собой достаточно продуктов на неделю, поэтому нам не нужно было никуда выходить. Все это время ты почти не ела, разве что, проплывая мимо коробки с сухими хлопьями, съедала на ходу горсточку каждые пару часов.

– Его товарищи по работе могли следить за нами. Он всегда говорил: «Не пытайся прятаться от меня, Альма, у меня везде глаза и уши», – сказала ты, когда я предложила прогуляться до пляжа. И сказала еще раз позже, когда я предложила поступить как Джулия Робертс в нашем любимом фильме, когда она наконец сбегает от мужа и тут же отрезает волосы, меняя внешность.

– Тогда мы могли бы делать все, что захотим. – Я с нетерпением ждала начала новой жизни.

– Твой отец все равно нашел бы нас, – возразила ты. Я видела, что ты совершенно не готова к следующей части плана, к тому, что произойдет дальше, и подумала: ладно, дам тебе немного времени в этом милом доме, если тебе так легче. Не всё сразу.

Мы смотрели мыльные оперы и фильмы, и ты плакала о том, как сильно мы будем скучать по Кристине и Селин и как ты хотела бы забрать их с собой. Я не видела смысла плакать по ним. Они долгие годы были рядом. И разве не замечательно, что они помогли нам, согласились отвлечь моего отца и сказать, что мы улетели на Мауи, на случай если он начнет расспрашивать соседей, где мы?

– Мы можем увидеть их снова, – сказала я, – как только все уляжется. Не отвлекайся от главного.

Ты бросила на меня загнанный взгляд.

– Раньше я называла твоего папу «мой милый». А когда писала ему записку, целовала ее.

– Ты хочешь, чтобы я любила его так же, как ты, – буркнула я.

– Были и хорошие времена. Обещай мне, что будешь помнить.

– Ладно, – согласилась я, думая обо всех тех хороших временах. Для меня они мало что значили, но для тебя значили всё.

– Я подвела тебя, – сказала ты. – Подвела свою дочь. Думаю, часть меня всегда знала, что так и будет.

Я ничего не ответила. Хотела, чтобы ты прочувствовала свою вину, чтобы она тебя мотивировала. И снова ошиблась в расчетах.

* * *

В те дни в доме на Северном берегу ты оставалась трезвой. Перестала втягивать голову в плечи, распрямилась, даже стала выше ростом. Мы сидели снаружи на солнышке, ты позволяла мне пить кофе, и я чувствовала себя совершенно взрослой. Мы были вместе. Долгое время проблема заключалась в том, что я была ребенком, но теперь ты могла на меня положиться. Теперь я действительно могла помочь. С этого момента, если бы нам удалось сесть в самолет до того, как отец нас найдет, все стало бы по-настоящему. Твой друг из АА сказал, что попросил участников своей домашней группы сделать пожертвование на наше дело, и собрал достаточно, чтобы мы смогли улететь в Нью-Йорк. Я ничего не знала о Нью-Йорке. Казалось, это какой-то другой мир, и, по правде говоря, так оно и было.

– Твой отец возненавидел бы Нью-Йорк, – говорила ты много раз за те дни. – Он ненавидит толпы. Ненавидит плохую погоду. Даже если бы он подозревал, что мы сбежали туда, он никогда за нами не поехал бы. Поверь, он любит свою островную жизнь. Скоро у него появится симпатичная гавайская подружка, попомни мои слова.

– Надеюсь, у него никогда не будет другой подруги.

– Ха! – отозвалась ты. – Этот мужчина способен притянуть любую женщину, которую захочет, и он это знает. В том-то и беда. Он едва ли будет скучать по мне, когда я его брошу.

У тебя словно отсутствовала долгосрочная память о том, почему мы сбежали. Нам просто нужно было сесть в самолет.

Но я знаю, каково видеть свою мечту сбывающейся: твой друг приехал, как и обещал, передав нам два билета в один конец в город, который называл «Большим Яблоком», и сказал, что мы улетаем завтра ночью. Он заберет нас в сумерках, чтобы отвезти в аэропорт. Я обняла его, этого мужчину, который старался не ради личной выгоды, а только чтобы помочь. Он привез с собой книжку для выбора имени ребенку и велел нам начинать искать, потому что, как только приземлимся, мы больше не должны называть себя настоящими именами. Хорошо бы сразу попытаться найти работу, которая не требует слишком долгого оформления документов, зарегистрировать наш номер телефона на имя арендодателя, дать себе шанс. Он сказал, что видел истории побегов по телевизору и для начала важно затаиться.

– Ты слушаешь? – спросила я. Ты с грустным видом потрогала билеты, а я была счастлива. Еще успеется поскучать по отцу. На самом деле мне не терпелось начать по нему скучать.

– Слушай, – сказал мне мужчина, пристально оглядывая окна и двери. Он не был взволнован, как я сначала подумала: он был напуган. – Позаботься о своей матери, хорошо, кейки? – Было мило с его стороны назвать меня малышкой, и я смаковала гавайское обращение, зная, что слышу его в последний раз, перед тем как покинуть острова.

На следующее утро я встала раньше тебя, слишком взволнованная, чтобы спать, – мы уедем той же ночью! – и устроилась на кухне в старой рубашке отца с изображением трактора. На улице было еще темновато, пока я завтракала хлопьями. Я могла видеть свое отражение в высоком раздвижном окне: девушка, почти женщина, которая собирается уехать в Нью-Йорк-Сити. Представь то чувство, дорогая родительница. Открывающиеся возможности. Мы с тобой. Вместе. Я доела хлопья и прибрала за собой. Сегодня мы сделаем уборку в доме, соберем вещи, подготовимся. А потом полетим через океан, через все Соединенные Штаты. В доме было тихо. Птицы шумели снаружи в баньяновой роще, окружающей здание. Наше тайное убежище. Я сполоснула тарелку. Посмотрела в окно еще раз. Вот мое лицо. Моя поднятая рука.

Но там была не я.

– Привет, – беззвучно прошептал отец.

Он спокойно стоял снаружи. Мы смотрели друг на друга, как мне показалось, очень долгое время. Ноги у меня внезапно стали мокрыми. Нет. Я побежала к входной двери убедиться, что она заперта, поскользнулась в луже собственной мочи, упала, приложившись затылком о кафельный пол, почувствовала, как по коже головы разливается липкое тепло. Встала, дошла до двери. Конечно, мы ее заперли. Побежала обратно на кухню, чтобы взять телефон – какая же я идиотка, это нужно было сделать в первую очередь. Как он нас нашел? А потом взрыв, окно исчезло, пол вокруг меня оказался усеян битым стеклом. Отец шагнул через отверстие, которое проделал выстрелом из ружья.

– Вот ты где, – сказал он. – А я уж думал, что потерял тебя.