До того как Михалыч вошёл в подвал, Антон держал в голове одно неотвязное расстояние: метр с мелочью. Примерно. Плюс-минус.

Это было расстояние от того места, где через минуту встанет ботинок Михалыча, до нижнего ящика стола под пачкой старых накладных, где лежали шестьдесят листов. Сорок три листовки — размером с тетрадку — призыва к вооружённому свержению строя. Семнадцать агитплакатов — с газету — оригинальной Михалычевой предвыборной чернухи, со старым телефоном сапожника в двух рекламных блоках.

Листовки — это статья. Двести восьмидесятая или двести восемьдесят вторая — Антон всё утро не помнил, какая. От пяти лет до десяти, зависит от следователя.

Плакаты — это не статья. Плакаты — это Михалыч. Рядом с двумястами, которые он сейчас заберёт с новыми номерами, семнадцать листов со старым номером означают одно: тираж меняли посреди прогона. А такие вещи в Михалычевом цехе решает только один человек.

Метр с мелочью до десяти лет. Или до Михалыча — смотря с какой стороны смотреть.

Сначала Антон услышал шаги на лестнице — тяжёлые, неторопливые, с одним скрипом на третьей ступеньке, той самой, с трещиной. Её и не думали чинить — в подвал редко кто ходит. Потом — железную дверь. Потом — Михалычево «доброе утро, тёть Зин». Тётя Зина, вахтёрша, только что проснулась — по голосу было слышно, — ответила «доброе» со своим обычным растяжением. Михалыч прошёл мимо её столика, не остановившись. Спустился.

Антон встал заранее — за пару секунд до того, как Михалыч появился в проёме подвальной двери. Это был рефлекс: Михалычевы шаги надо встречать стоя. Сидя ты выглядишь застигнутым врасплох. Стоя — ожидающим.

Под столом, в нижнем ящике, под пачками старых накладных за прошлый квартал, лежало шестьдесят листов, о которых Михалычу знать не полагалось. Антон чувствовал их, как больной зуб.

Михалыч вошёл. Куртка кожаная, в руке кейс — большой, плоский, для чертежей. Потёртый, много видевший, не новый. На боку — инициалы в уголке, «Д.Р.П.», тиснение побитое. Чьи — Антон не знал и не спрашивал. Какой-то инженер или архитектор в прошлой жизни этого кейса, от которого остался только размер под большие листы. Про Михалычевы вещи не спрашивали.

Синий прямоугольник мгновенно отозвался:

ОБЪЕКТ: мужчина, 45-50 лет.

ФИЗИЧЕСКАЯ УГРОЗА: высокая.

СОЦИАЛЬнЫЙ СТАТУС: доминантный.

РЕКОМЕнДУЕМОЕ ПОВЕДЕнИЕ: подчинение.

Антон мысленно ответил: «Это называется Михалыч, калькулятор. И он тебе не объект. У тебя картотека мира криво собрана.»

— Доброе утро, Михалыч.

Михалыч хмыкнул.

Он подошёл к ротапринту. Тот только что закончил работу — приёмный карман был полный, двести плакатов в аккуратной стопке, последние ещё чуть-чуть тёплые от валика. Михалыч взял верхний лист. Посмотрел на него против ближайшей лампы, прищурившись. Вблизи Михалыч видел плохо. Очки носить отказывался — считал слабостью. Поэтому листы смотрел всегда в двух режимах: издали и с прищуром.

— Цвет нормальный.

Это были его первые слова про тираж. Всегда сначала про цвет. Михалыч мог не знать, как устроена электроника, как работают командные файлы и чем отличается офсет от цифрового, — но цвет он чувствовал. Во всех тиражах, которые проходили через эту типографию за последние два года, Михалыч первым замечал, если краска ушла в жёлтый или в серый. Антон давно перестал удивляться.

Михалыч взял второй лист — из середины стопки. Третий — снизу. Переложил их в руку, как карты, веером. Посмотрел, как они расходятся.

— Тираж ровный. Никто не дрейфует.

— Я следил за температурой валика, — сказал Антон. Это была наполовину правда: температуру он проверил один раз в начале, потом забыл. Но Михалычу нужно было услышать, что Антон следил.

— Хорошо. Качество хорошее.

Антон кивнул. Сказать «спасибо» казалось лишним. Михалыч ценил молчание больше благодарности.

— Двести штук?

— Двес… — Антон поймал себя на секундной заминке. Сглотнул. — Двести. Номер не уехал, цвет не поплыл. Как договаривались.

— Вышло.

Михалыч достал из внутреннего кармана куртки купюры. Мятые, сложенные пополам в том месте, где у обычных людей лежит кошелёк. Пять раз по сто рублей. Сверху на пачке — та самая, с немного подсохшей капелькой чего-то буроватого по краю; Антон заметил, но не стал разглядывать. Михалычевы деньги всегда приходили с историями, которые ему знать не полагалось.

Антон протянул ладонь. Получил деньги. Положил в боковой карман джинсов. Не считал — при Михалыче не считают. Считают потом.

И только потом, когда тот отвернулся к тиражу и начал уже свой собственный счёт листов, пачками по пятьдесят, Антон наконец ощутил: пятьсот рублей.

Двадцать долларов с копейками. За ночь с тиражом, подменой телефонов, звонком Кате и всем остальным, что в эти деньги не помещалось.

Антон смотрел на Михалычеву спину — широкую, сутулую, в кожаной куртке, пахнущей табаком и бензином от «Москвича», — и думал только о себе: сколько ещё таких ночей в него поместится, если одна уже стоит двадцать долларов.

Радио сверху прибавили. Диктор гнал по кругу одно и то же: войска в горах, жертвы среди мирных, курс рубля, потом опять войска. Слова проходили через Антона, как фоновый гул: факт есть, смысла уже нет. Михалыч крикнул тёте Зине про чай; та спустилась с эмалированной кружкой и бутербродом — батон, докторская, соль поверх колбасы — поставила всё на его стол и сказала в пространство, продолжая начатый мысленно спор с радио:

— Наконец-то хоть кто-то жёсткий пришёл. А то одни разговоры.

Михалыч хмыкнул:

— Дело говоришь.

Тётя Зина просияла, поправила халат и ушла наверх, шаркая своими вечными тапками. Антон посмотрел на нижний ящик стола. Сорок три листовки лежали этажом ниже, прямо под её ногами. Он вдруг понял, что не знает, что бы она сделала, узнай про них. Побежала бы звонить? Промолчала бы? Или, наоборот, стала бы ещё яростнее защищать того самого «жёсткого», потому что теперь было бы от кого защищать? И это было хуже, чем не знать Михалыча. Его понимать никто не обязан. А тётю Зину он считал обычной. В углу зрения было тихо. Значит, это Антону приходилось самому решать, кто тут простой человек, а кто уже нет.

Михалыч закончил счёт. Двести плакатов, всё в порядке. Начал укладывать тираж в кейс. В кейсе уже что-то лежало — папка, конверт, свёрток в газете. Антон старательно не смотрел. Смотреть в этот кейс — ещё одно нарушение.

Укладывая тираж между папкой и свёртком, Михалыч бросил через плечо:

— В следующую пятницу будет ещё работа. Тот же заказчик, тот же объём. Макет я сам завезу в четверг вечером, правки уже готовы.

— Хорошо.

Пятница. Значит, ещё одна ночная. В типографии всё было устроено так, чтобы дневная смена с такой работой не пересекалась: утром оставался чистый ротапринт, записка про визитки и ничего, за что можно было зацепиться взглядом. Наборщик с похмелья приходил к десяти, видел бумагу в шкафу, матерился на погоду, печатал свои бланки и не задавал вопросов. Официально Антон получал полторы тысячи в месяц как технический сотрудник без трудовой. Пятьсот сверху платили за каждую такую ночь — за тираж, за молчание, за то, чтобы не путал следы и не считал себя участником чего-то большего.

Михалыч защёлкнул кейс. Повернулся к двери. Сделал шаг. Остановился.

Антон ждал — ждать Михалыча стоя было правилом, и он это знал — вот почему остановился.

— Антон. — Михалыч смотрел не на Антона, а куда-то в стену за его плечом, на пятно сырости, которое было там со дня вселения. — Ты как? Нормально?

У Антона дёрнулась щека. Он её не заказывал — щека дёрнулась сама, как мышца под током. Антон поправил куртку на плече, чтобы отвлечь руки.

— Нормально.

— Вид у тебя… — Михалыч не договорил. Качнул головой. — Ладно. Не моё дело. Если что — скажи. Я понимаю.

Что он понимает — Антон не стал уточнять. У Михалыча не уточняют.

— Ладно. Бывай.

Он поднялся по лестнице. На третьей ступеньке не скрипнуло — звук был только на спуске, Михалыч знал, как обходить трещину. Наверху железная дверь хлопнула. Потом — снова тишина, только радио.

Антон остался один.

Он стоял у ротапринта ещё секунд двадцать, не двигаясь. Слышал, как наверху моют Михалычеву кружку и как радио гонит ту же сводку по второму кругу. И ещё — как в нижнем ящике лежат шестьдесят листов. Этого он не мог слышать, но слышал.

Подумал о матери. О Барнауле. О тёте Гале. О дяде Ринате, который когда-то в сарае за домом учил его слушать мотор и говорил: техника не врёт, если умеешь слушать. На кухне тогда лепили пельмени, на окне стояла баночка из-под горчицы с анютиными глазками, а отец на фотографии ещё числился живым, хотя уже никому не писал.

Мать теперь была другой — не той, из той кухни, а той, что в августе сидела на чемодане в прихожей и тихо плакала, пока Антон делал вид, что застёгивает ей сумку. Он сам отправил её к сестре. Там была тётя Галя. Там был Ринат. Там было тише. Так было правильно. Но в этом «правильно» до сих пор что-то тёрло.

И межгород туда стоил как пачка сигарет за несколько минут. Антон всё откладывал: в выходные, потом после зарплаты, потом когда станет поспокойнее. Спокойнее не становилось никогда, просто у беды менялось лицо. В последнем письме мать написала только: «Ринат говорит, пока платят вполовину, но платят. Держатся». Ринат всегда держался. Антон не был уверен, что это хорошее качество.

«Завтра, — подумал Антон, глядя на пятно сырости. — Завтра позвоню. Кате сначала. Потом матери. Если завтра будет.»

Он пошёл к лестнице. Поднялся, обходя третью ступеньку. Свою трещину знал и он. Мимо тёти Зины, которая помахала и предложила сделать кофе. Антон отказался: кофе после восьми утра он не пил никогда, даже если сам уже не мог сказать, кончилась ночь или нет. Прошёл через приёмную. Открыл железную дверь. Вышел на крыльцо.

Сентябрьский холод ударил в лицо — мокрый, с бензином, асфальтом и горелыми листьями из соседнего двора. После подвальных ламп глаза защипало от дневного света — даже сентябрьского, уже не летнего. Антон зажмурился. Дождался, пока слёзы пройдут. Открыл глаза.

Потом — провал.

Не обморок. Не слабость. Рубильник. Как тогда на ротапринте — щёлкнули и вырубили. Все мышцы разом перестали понимать, зачем они есть. Колени подогнулись. Антон сел на ступеньку крыльца — не плавно, а сразу, тяжело. Колено стукнулось о бетон. Холод прошёл через джинсы насквозь. Антон знал, что потом будет больно — места, на которые давил бетон, ночью заноют, — но это было потом. А сейчас у него подломились ноги.

Руки начали трястись. Не мелко, как обычно при усталости. Крупно. Пальцы не слушались его — чужие пальцы, которые тоже только что сели на ступеньку и обнаружили свою слабость.

Он держал их перед собой, смотрел — и не узнавал. Это были не те руки, которые в трансе работали как пальцы пианиста. Это были руки сисадмина на последнем издыхании после бессонной ночи и часа на бетоне. Обыкновенные, уставшие руки, с отломанным ногтем на указательном правом (когда, интересно — Антон не помнил, может быть, когда ставил пластину), с чернилами под ногтями, с тонкой царапиной на левом большом пальце от края картотеки.

Агентова подпорка ушла. Не плавно, как обещали внизу, а резко. Рубильник — второй раз за утро. Усталость, дрожь в коленях, жажда, давление в висках — всё вернулось одним ударом.

Антон сидел на ступеньке, смотрел на свои руки и пытался понять, как он теперь встанет. Или хотя бы — как он поднимет сейчас правую руку к голове, чтобы пригладить волосы, которые упали на лицо. Это казалось невыполнимой операцией.

Из головы, без предупреждения, всплыла Ленка. Через неделю у них будет очередная пятничная сходка где-то на Преображенке, и Ленка там, конечно, будет. Чёрная футболка, крик через весь стол: «Антош!», чуть кривые зубы, которые становились правильными, когда она смеялась. На запястье у неё почему-то была синяя нитка с ракушкой, совсем не в её стиле. Вспомнилось ещё, как она в прошлый раз сидела у стойки боком к нему и смеялась так, будто в городе вообще нет ни выборов, ни подвалов, ни людей вроде Михалыча. И прежняя мелкая, бессмысленная мысль: если бы просто переставить стул ближе — уже было бы хорошо. Не сказать ничего умного, не позвать никуда, просто переставить стул. Он и этого никогда не делал.

Ленка. Почему сейчас. Бог знает.

Вспышка прошла. Но след от неё остался — маленькая тёплая точка где-то под рёбрами, которая к утру будет болеть отдельно от всего прочего.

Антон полез в боковой карман куртки за сигаретами. Пачка была там, рядом с пятьюстами рублями от Михалыча. Достал, вынул сигарету. Держал её двумя пальцами левой руки. Правой искал зажигалку.

Зажигалка не слушалась. Кнопка казалась далеко. Палец на кнопку нажимал, а кнопка не нажималась — словно между пальцем и ней была пустота. Антон попробовал ещё. Мимо. Третий щелчок — загорелось. Прикурил. Глубоко затянулся. Лёгкие возмутились — слишком резко, слишком много.

За воротами, у ларька на углу, уже стояли двое — мужик в болоньевой куртке и тётка с сумкой на колёсиках. Продавщица раскладывала на витрине свежую «Вечернюю Москву»; сверху крупно было про подвалы, проверки и телефоны горячей линии. Мужик говорил, что у них ночью опять обошли подъезд и заперли чердак, а позвонить с автомата у метро всё равно никуда нельзя.

В поле зрения появился синий текст:

Объект зафиксирован: камера наблюдения на углу здания.

Угол обзора: 60 градусов. Запись: активна.

Смещение: влево, в слепую зону.

Антон поднял голову.

Угол здания — правый, ближний, на который Агент указывал — был обычный угол кирпичного здания типографии. Штукатурка с трещинами. Ржавый развод от стока крыши, который тек каждую осень, и никто никогда его не чинил. Гвоздь, на котором когда-то висел какой-то знак, теперь голый и ржавый. Кошка — серая, дворовая, полосатая — спала на нижнем кирпичном выступе, свернувшись носом к хвосту.

Камеры не было.

Антон посмотрел ещё раз. Повернул голову. Выше. Ниже. Противоположный угол. Фасад. Над дверью. Никаких камер. Никогда никаких камер на этом здании не было. Для такого места камера была бы нелепой. Не посольство, не банк, не ведомственный объект. Обычный подвал типографии в Басманном районе, который держится на Михалыче и честном слове. Здесь её либо сняли бы в первую неделю, либо бросили бы гнить без обслуживания.

Антон тихо, не вынимая сигарету изо рта:

— Калькулятор, какая камера?

Прямоугольник не ответил.

Антон подождал. Тётя Зина наверху хлопнула кухонным шкафом. На улице тронулся троллейбус, проведя по воздуху электрическим треском. Сигарета догорала, серый столбик пепла становился длиннее, Антон его не стряхивал.

— Калькулятор.

Ещё пауза. Долгая. Антону показалось — секунд тридцать. Потом сорок. Потом он перестал считать, потому что считать при такой пустой голове не получалось.

Наконец:

ОБ□ОВЛЕ□ИЕ: КАМЕРА □Е □АЙДЕ□А.

ВОЗМОЖ□АЯ ОШИБКА В ОПИСА□ИИ ОБЪЕКТА.

РАСЧЁТ СЦЕ□АРИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

Антон смотрел на этот текст и видел: маленькой «н»-заплатки, к которой он привык с самого утра, когда Агент перестроился с его жалоб, — этой заплатки больше не было. Вместо неё — голые пустые места в словах. Дыры. Так выглядел первый Агентов текст, самый ранний, ещё до того, как Антон огрызнулся на заглавные буквы и Агент подлатал кодировку.

Заплатка откатилась. На исходное состояние. Антон, как технарь, знал: если слетает не ответ, а способ, которым система вообще собирает фразы, значит, у неё проблема глубже текущей ошибки.

Антон прочитал ещё раз. Камера не найдена. Ошибка в описании объекта.

У него в груди что-то провалилось. Камеры не было. Значит, и там всё могло быть не так.

Антон посмотрел на кошку на кирпичном выступе. Кошка была фактом. Её можно было спугнуть рукой. Камеру — нет.

— Приехали, — сказал он тихо, ни к кому конкретно. — Не тот уровень проблемы. Если он с камерой так ошибся, то и процентам веры нет.

Затушил окурок о ступеньку. Положил рядом. Дворник придёт позже.

И тут в углу зрения — не синий, а зелёный. С зелёными завитушками чужой транслитерации. Пришёл Оператор. Новое задание.

Под зелёным, как всегда бывало, проступил синий Агентов подстрочник — мельче, в три строки:

новое задание оператора.

прочитать сейчас?

Антон не стал читать. У него не было сил прямо сейчас впускать в голову что-то ещё. Зелёный прямоугольник моргал терпеливо, как человек, уверенный, что ему всё равно ответят. От зелёного у Антона теперь уже было отдельное телесное чувство: не страх даже, а сухая злость перед чужой деловитостью.

Антон попробовал встать. Попробовал ещё раз. С третьего — встал. Ноги не столько держали, сколько соглашались стоять под ним, пока их не нагружали серьёзно. Ходьба будет отдельной операцией, к которой надо подготовиться.

Он дошёл до перил крыльца — три коротких шага, которые заняли у него, как ему показалось, минуту. Облокотился. Посмотрел на дрожащую зажигалку в руке. Положил её обратно в карман — рядом с пятьюстами рублями от Михалыча, которые теперь, после всего этого, стоили то же, что и до всего: двадцать долларов и ночь, в которую Антон перестал быть просто сисадмином.

Дверь типографии за его спиной была закрыта. На ней — потрёпанная бумажка полугодовой давности: «Нажимайте звонок сильно, слабо не работает». Буквы от руки, Михалычевым почерком, который всегда был странно детским для человека с кожаной курткой и кейсом с чьими-то чужими инициалами.

— Ладно. — Антон провёл ладонью по лицу — кожа была сухая, как перегретая бумага. — Ладно. Только сначала я сяду где-нибудь потеплее. И выпью воды. Я не могу прямо сейчас читать что-то новое от твоего Оператора. У меня батарейка кончилась. Дай мне полчаса.

Прямоугольники молчали. Оба.

Синий молчал так, как Агент молчит, когда сам ещё не собрал ответ. Зелёный — так, как молчит приказ, которому всё равно, устал ты или нет.

— Ладно, калькулятор, — прошептал он. — Когда не уверен — помечай отдельно. Сразу. Без фокусов.

Пауза.

Степень уверенности фиксируется отдельно.

Зафиксировано.

— Спасибо.

Антон сам удивился, что сказал спасибо калькулятору. Вслух. Как человеку. Словно после автобоя мышь вдруг вернули игроку.

— Пошли домой. Там и прочитаем, что он прислал.

Он встал со ступеньки. Дёрнулся. Удержался на перилах. Медленно, шаг за шагом, пошёл со двора — потому что в типографию ему прямо сейчас возвращаться не хотелось.

Зелёный текст плыл рядом, непрочитанный.