Ротапринт остыл за полминуты. Антон ещё стоял у стопки, держа верхний лист, и слушал, как мотор тонко жужжит, продувая последний воздух через валик. Потом и это прекратилось. Звуки осели. Остался только обычный гул лампы и далёкое радио сверху, где тётя Зина опять что-то прибавила — Антон не стал вслушиваться.

В углу зрения висел синий прямоугольник. Пустой. Агент впервые с ночи молчал наглухо, без коротких ответов, без команд, без процентов. Просто синее поле, в котором мог бы быть текст, но текста не было.

Антон смотрел на это поле и понимал: эта тишина страннее всего, что было до сих пор. Пока в прямоугольнике был текст, с ним можно было спорить. Пустота ничего не давала. Тишина была хуже.

Часы на стене — восемь двадцать пять. Восемь утра прошло. Михалыча не было.

Он снова вспомнил про Раменское и «серьёзных людей». Михалычево «в восемь» часто значило «к десяти». Значит, у Антона был хотя бы час.

У Оператора — меньше сорока семи часов.

Сорок три листа призыва лежали под локтем. Михалычев тираж ещё не пошёл.

«Хорошо, — подумал Антон. — Теперь надо думать.»

Он положил верхний лист обратно в стопку, аккуратно, чтобы не размазать кровь по слову «граждане». Подошёл к ротапринту с другой стороны.

С «Ромайором» всё было просто: открыть крышку, снять тёплую пластину, положить на столик, достать другую, вставить, зафиксировать. Он делал это десятки раз. Сейчас он считал каждый шаг, потому что только так руки не начинали трястись всерьёз.

— Слушай. — Антон положил тряпку обратно на металлический столик и повернулся так, чтобы синий прямоугольник оказался в центре поля зрения. — У меня к тебе разговор.

Прямоугольник не отвечал.

— Я знаю, что ты слышишь. Ты всегда слышишь.

Прямоугольник мигнул. Остался пустым.

— Хорошо. Тогда я говорю, а ты слушай. Если что-то непонятно — прервёшь.

Антон поднял верхнюю крышку. Внутри пахло горячей краской и каучуком. Старая пластина — та самая, на которой только что отпечатали сорок три листа призыва, — была ещё чуть тёплой. На ней всё ещё держался весь рисунок. Если сейчас сюда зайдут, листы им уже не нужны. Антон провёл по ней пальцем. Эмульсия не успела затвердеть, осталась липкой по краям. Днём такое ещё смывали ацетоном, когда в подвале и так несло краской и растворителем. Сейчас этот запах потянул бы наверх.

Возиться с пластиной он не хотел. Первым делом такую дрянь надо было снять с машины и убрать с глаз.

Он отщёлкнул фиксаторы. Слева, справа. Снял пластину обеими руками — за самые края, чтобы не вляпаться пальцами в эмульсию. Понёс к шкафу с пластинами. Приподнял на нижней полке грязную ветошь. Сунул туда. Закрыл дверцу.

Левая рука теперь была свободна. Правая — тоже. Он посмотрел на свои пальцы. Не дрожали. Не как в трансе — но и не как у обычного человека после ночи. Что-то среднее. Адреналин Агента ещё работал, но уже на излёте.

Он выпрямился и продолжил говорить.

— Эти сорок три листа. Знаешь, что будет, если они выйдут из этого подвала?

Прямоугольник молчал. Антон открыл шкаф, перебрал старые бланки, каталоги, мелкий заказ от стоматологии. Нужная чистая пластина нашлась почти сразу — скучная, законная, под Михалычев тираж.

— Они всплывут в тот же день. Кто-нибудь уже сегодня отнесёт такую бумажку в отделение. После взрывов домов за такое хватаются быстро.

Антон положил её на верхнюю полку шкафа.

— Дальше проверят типографии, которые гонят предвыборную чернуху. Нас знают. Михалыча знают. Здесь найдут и остатки тиража, и серую бумагу, и пластину под ветошью, и меня без трудовой.

— В девяносто седьмом в Сокольниках закрыли маленькую типографию вообще за карикатуры на Ельцина. Листовки были поводом. Хозяина взяли за серую бухгалтерию, цех опечатали. Один наборщик оттуда был моим знакомым. Потом пропал.

— Там были карикатуры. А ты хочешь призыв к восстанию. Это уже не бумага. Это срок. И сидеть буду я, а не Оператор и ты.

Прямоугольник молчал.

Антон подошёл к компьютеру. На экране всё ещё висела рабочая вёрстка — черновая копия из каталога печати. В резерв её не тащили: служебка у ротапринта, для ночных прогонов и срочных правок. Потом она всё равно уходила в печать; ночью этот же поток уже рвался и сшивался обратно по байтам. Сейчас всё лежало как надо.

Антон закрыл текущий файл — ту самую рабочую копию, через которую Агент в трансе пустил радикальный тираж. Открыл оригинальный. Тридцать четыре страницы предвыборной чернухи. Заголовки: «Программа кандидата», «Молодёжный штаб», «Честная торговля», «За права фермеров», «Мы вместе». Скучно. Безопасно.

— И вот тут, калькулятор, тебе нужно подумать. Не статистически. По-человечески. Сколько от твоего расчёта останется, если эту типографию закроют?

Антон ждал. Считал секунды. Один. Два. Три.

— Ноль процентов. Михалыч пойдёт под суд. Меня посадят. Тираж конфискуют. И всё, что мы могли бы сделать для твоего Оператора за следующие сорок шесть часов, — этого уже не будет. Ничего. Пусто.

Прямоугольник молчал.

Антон встал. Взял со шкафа чистую пластину. Понёс к ротапринту.

— Сейчас я ставлю Михалычев тираж. Пока он крутится, у нас есть окно. Если без сюрпризов, к его приезду всё будет готово.

Он положил её аккуратно — пластины эмульсионные, царапины означают мусор в отпечатке. Открыл крышку ротапринта. Вставил. Зафиксировал слева, справа. Закрыл.

— А пока он печатается — мы с тобой думаем, что делать с твоим заданием.

Антон сел за компьютер. Файловая оболочка висела на каталоге печати. Внутри — короткая связка команд, которую Антон сам собрал полгода назад: сохранить, перегнать, отправить на ротапринт. Курсор лёг на неё. Восстановил параметры по умолчанию: двести листов, обычный режим, обычная бумага.

Палец завис над клавишей ввода.

— Подожди, — сказал он. — Прежде чем я нажму. Хочу понять, что ты с этим сделаешь.

Долгая пауза. Очень долгая.

Прямоугольник мигнул. Текст появился — впервые после рубильника:

носитель имеет право на выполнение сторонних обязательств.

Печать исходного тиража допустима.

Исходное задание остаётся в очереди.

Антон выдохнул. Не понимал, что задерживал дыхание, пока не выдохнул.

— Спасибо.

Нажал.

Ротапринт ожил. Другой звук. Не такой, как в трансе. В трансе всё было быстрым и нервным, будто внутри калькулятора кто-то спешил. Сейчас — мерный рабочий гул. Бумага пошла в подающий лоток. Через несколько секунд первый лист выпал в приёмный карман. Чёрная типографская краска. Заголовок: «Программа кандидата». Безопасно.

Антон стоял и смотрел на это, как на старинное чудо. Без транса. Без крови из носа. Без двенадцати минут чёрной дыры между морганиями.

Прямоугольник снова появился. На этот раз с длинным текстом:

Расчёт сценария «полное выполнение исходного задания»:

- Распространение 360 листов: 84%.

- Обнаружение правоохранительными органами в течение 48 часов: 91%.

- Арест владельца типографии: 76%.

- Задержание носителя: 68%.

- Конфискация оборудования: 89%.

- Достижение целевого эффекта (усиление оппозиционной риторики): 12%.

- Реализация противоположного сценария (зачистка оппозиции силовиками): 73%.

Антон прочитал. Потом ещё раз. И ещё.

— Стоп, — сказал он. — Погоди. Ты сейчас сам пересчитал. И увидел, что вероятность достичь цели Оператора — двенадцать процентов. А вероятность сделать прямо противоположное — семьдесят три. Это твои числа, не мои.

Подтверждаю.

— Так зачем тогда печатать?

Задание установлено Оператором. Альтернатива не предложена.

Отказ от задания невозможен. Доступна только оптимизация метода.

Антон стоял молча. В груди что-то медленно осело — будто кто-то наконец поставил тяжёлый ящик на пол.

Калькулятор не мог отказаться от задания, но мог выбрать, как его выполнять. Значит, спорить надо было не с целью, а с методом. Предложить тот же результат — с лучшими процентами и без тюрьмы.

— Дай мне минуту, — сказал он. — Я думаю.

Принято к сведению.

Антон отошёл от компьютера, прошёлся по подвалу. Ротапринт мерно гудел. Листы выходили один за другим — ровно, без сбоев. Антон считал по привычке. Один. Два. Три. На двенадцатом перестал считать и начал думать.

Задание Оператора: радикализировать оппозиционные СМИ через типографские носители. Конкретно — листовки. Теперь уже триста шестьдесят — по его же расчёту.

Что Оператор понимал под «усилением риторики», Антон знал смутно. Но Москва девяносто девятого жила не словами. Она жила звонками, деньгами и людьми с конкретными фамилиями. У кандидата есть штаб; у штаба — спонсоры. Если спонсоры уходят, кампания мертва.

Значит, нужен не радикальный текст. Нужен маленький, личный, точечный скандал.

Антон вернулся к компьютеру. Ротапринт продолжал работать — семнадцатый лист уже лежал в кармане. Антон снова открыл рабочую копию Михалычева тиража. Пролистал. Нашёл рекламный блок «Молодёжная программа».

В блоке: фотография улыбающегося молодого парня в костюме. Текст про «новую энергию», «честные выборы», «голос молодёжи». И — телефон молодёжного штаба. Семизначный московский номер.

Антон знал этот номер. Не потому что звонил. Потому что Михалыч однажды напился в подвале и рассказал, как он появился в рекламном блоке. Михалыч пожалел денег на новый — две тысячи рублей за подключение, плюс абонентка — и просто перекупил старый у сапожника в Сокольниках, который закрывался. Купил за пятьсот рублей. Сапожник ушёл. Номер остался. Не прямой. Внешний. Его и ставили в такие макеты: для всех лишних звонков, для журналистов, для чужих людей, которым обязательно нужно «в штаб». Нормальные телефоны так не светят.

Этот номер в вёрстке лежал под пальцем у Антона. Семь цифр, разделённых тире после третьей и пятой.

И вдруг понял.

— Калькулятор. — Антон положил палец на экран, на цифры в рекламном блоке. — У меня есть идея.

Слушаю.

— Смотри. Сейчас покажу тебе, как делается «усиление оппозиционной риторики» в Москве девяносто девятого. По-настоящему. Не листовками.

Антон сел за компьютер ровнее. Открыл рекламный блок «Молодёжная программа».

— Вот здесь телефон молодёжного штаба этого кандидата. Не внутренний. Вход для чужих. Если мы здесь поставим номер главного спонсора оппозиционной кампании… — Антон остановился, посмотрел на синий прямоугольник. — Богатого мужика, который не любит, когда ему звонят напрямую. Какие-то Маши из штаба, старушки с жалобами на молодёжь, журналисты.

— Этот мужик звонит кандидату. Орёт. Кандидат летит в штаб. Через час у них внутренний скандал, потому что один спонсор уже успел позвонить другому.

— Вот тебе и «усиление» — в твоих цифрах, как ты их зовёшь. Штаб тушит пожар со спонсорами вместо кампании. И я не сажусь. Михалыч получает свой тираж, в котором сидит ловушка.

Если всё сработает — через неделю у кандидата три дня головной боли со спонсорами. Одного они теряют точно. Штаб занят не кампанией — внутренними разборками.

Антон закончил. Ждал.

Прямоугольник пересчитывал. Долго. Антон смотрел на синее поле и считал секунды по гулу лампы. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. На пятидесятой секунде он понял, что Агент думает дольше, чем когда-либо раньше. Это было ни на что не похоже. Обычно Агент отвечал за полсекунды. Если задумывался — за две. Сейчас — почти минута. У Антона стянуло кожу на затылке: он не знал, что калькулятор может думать так долго. Или что для калькулятора «так долго» значит то же самое, что для человека «трудно».

Расчёт сценария «подмена телефонов в рекламном блоке оппозиционного кандидата»:

- Активация спонсорского конфликта: 47%.

- Ухудшение координации штаба: 61%.

- Снижение рейтинга кандидата к декабрю: 38%.

- Совокупная эффективность по метрикам Оператора: +26 пунктов к исходному сценарию.

- Риски для носителя: минимальны.

- Логика носителя подтверждена. Приоритет скорректирован.

- Задание модифицировано: подмена телефонов в рекламном блоке.

Антон выдохнул. Второй раз за утро.

Он выиграл этот спор расчётом. В следующий раз без лучших цифр Агент пойдёт по исходному варианту.

Антон встряхнул головой. Не время. Надо делать дело.

Встряхивание не помогло. Что-то в груди держалось — не тревога, не страх, а что-то пониже и тяжелее, — и не отцеплялось от мысли «каждый следующий раунд будет сложнее, чем этот». Антон сделал вид, что не заметил. Но знал: это никуда не делось.

— Хорошо. Где брать номера спонсоров?

Запрашиваю память носителя.

Антон почувствовал в голове уже знакомое шевеление. Кто-то перебирал каталог, которого у Антона не было. Перед глазами мелькнули вспышки — ч/б фотографии в газетах девяносто седьмого, заметки в «Ведомостях» о новых русских, лица бизнесменов на каких-то приёмах. Имена. Цифры. Старый телефонный справочник коммерческих организаций, который у Антона валялся на полке (купил для какого-то заказа, потом забыл, уже год пылился).

Вспышка прошла. Антон моргнул. В голове было пусто, как обычно после такого. Не больно.

Получено три кандидата. Точность средняя, реконструкция из периферийной памяти носителя.

Первый: Аркадий В., владелец сети автомастерских и оптовый поставщик запчастей.

Личный домашний. Уверенность 0.75.

Второй: Игорь С., директор небольшого рекламного агентства, известного по работе

с оппозиционным штабом. Рабочий, но переадресуется на квартиру. Уверенность 0.70.

Третий: Сергей П., розничный поставщик. Уверенность 0.35, источник слабый.

Первые два известны как финансовые партнёры оппозиционного блока.

Антон не спросил, откуда Агент знает про финансовые партнёрства. Скорее всего — склеил догадку из операторского мусора и тех обрывков, что ночью выгрёб у него из головы. Ноль тридцать пять — это не партнёр, это случайность, третьего мимо. Первых двух — брать. Главное, что номера были.

Антон правил рекламный блок. Левая рука держалась за край стола, правая работала. Старый номер сапожника исчез. На его место встал новый — семь цифр Аркадия В., с теми же тире. Антон быстро подровнял строку, чтобы цифры легли в привычный рисунок, и сохранил.

— Это для блока «Молодёжная программа», — пробормотал он. — А есть ещё блок «Честная торговля». Пятнадцатая страница. Туда — Игоря С.

Михалыч любил продавать рекламу конкурентам в один выпуск — главное, чтобы те не пересекались. Блок «Честная торговля» — про кооператив на Преображенском, продающий мёд и сметану «прямо от фермера». Под текстом — телефон в том же семизначном формате. Заменил.

Антон ещё раз пролистал вёрстку. Заголовок, текст, телефон. Заголовок, текст, телефон. На третьей странице нашёл старую опечатку в фамилии кандидата и машинально исправил. Рефлекс.

Сохранил.

Файл готов. Теперь в нём сидели две ловушки.

Антон посмотрел на ротапринт. Тот спокойно жужжал, печатая старую версию — без подменённых номеров.

Приехали.

— Стоп, — сказал он громко, не Агенту, а себе. — Надо остановить и переставить.

Это значило ещё минут пятнадцать возни. Время — восемь сорок две. Хватит.

Антон нажал стоп. Машина остыла за полминуты. К тому моменту в лоток уже успело выпасть семнадцать плакатов старой версии — с настоящим телефоном сапожника. Антон сложил их вдвое, сунул в нижний ящик — поверх сорока трёх радикальных листовок, тех, что поменьше. Теперь в ящике было шестьдесят листов улики.

Дальше всё пошло в знакомом темпе. Старую Михалычеву пластину он сунул в шкаф, под ветошь, к радикальной. Потом достал ещё одну чистую, включил старый осветитель, дал эмульсии полминуты, выставил новую экспозицию.

Через несколько минут ротапринт снова пошёл, уже с подменёнными номерами. Листы шуршали ровно, липкий валик тянул бумагу без сбоев. В рекламном блоке сидел новый телефон Аркадия В.

Антон вернулся к клавиатуре. Кровь на клавише «Р» уже засохла, тёмно-бурая, размазанная. Антон взял тряпку — ту, что пахла спиртом, — потёр. Кровь сошла за два движения.

Левая рука лежала на столе спокойно. Правая работала тряпкой. Обе руки — свои. Не как в трансе. Не как у пианиста. Просто руки человека, который всю ночь на ногах и всё ещё работает.

Антон стёр последнюю каплю крови. И вдруг — без причины, без повода — вспомнил мать. Мать, в их старой кухне в Чертаново, пьющую чай из той самой треснувшей кружки, которая теперь стояла у Антона на столе. Мать тогда была здорова, и Чертаново было их домом, и кружка была целая, и не было ни Агента, ни типографии, ни Михалыча. Антон пять лет назад сидел напротив матери, и они спорили про вуз. Мать говорила, что надо доучиться, потому что жизнь длинная. Антон отвечал, что жизнь короткая и за неё надо успеть заработать. Антон выиграл тот спор, потому что у него уже была работа, а у вуза — нет.

Сейчас, через пять лет, он сидел в подвале с шестьюдесятью листами улики в нижнем ящике, и ему хотелось сказать матери, что она была права. Жизнь длинная. И в неё помещается всё — и работа, и пять лет, и подвал, и эта штука в голове, и спор, который выигрывает не тот, кто прав, а тот, у кого больше времени.

Антон тряхнул головой. Вспышка ушла так же, как пришла. Но за ней пришла другая — Катя в Чертаново, прижавшая трубку к уху в шесть утра, и его молчание на том конце провода, и её «ты как-то странно звучишь». Катя, которая в шестнадцать лет уже не спрашивает, где Антон по ночам, и сама пылесосит квартиру, когда квартира ей слишком пустая. Катя, которой он в то утро позвонил — и ничего не рассказал. Катя, которая всё равно что-то поняла и не спросила, и от этого «не спросила» теперь было больнее, чем если бы спросила.

Антон закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Вспышка ушла. Голова была тяжёлая.

Он понял: адреналин всё-таки начал сходить. Не плавно, как обещал Агент, — резко. В висках застучало по-другому, чем минуту назад. Не больно, но настойчиво. Руки, которые только что были спокойны, опять начали мелко подрагивать. Антон сжал кулаки, разжал. Дрожь не ушла.

Час. Может полтора. Потом будет хуже. Антон знал по опыту обычной фидошной жизни, что бывает после бессонной ночи — все эти многочасовые ночные соединения с битыми архивами, срочные правки за полчаса до сдачи, пятые чашки растворимого кофе в шесть утра. Ничего нового. Только сейчас к этому добавилось что-то ещё, чему не было названия в обычной жизни Антона.

Ротапринт работал. Антон считал по привычке: десять, двадцать, тридцать. На сороковом перестал смотреть. Машина знала своё дело. Ещё минут сорок — и двести листов будут в кармане.

Антон сел за стол. Скоро будет крах. Не сейчас. Пока ещё держится.

Часы — восемь пятьдесят восемь. По прежнему раскладу до Михалыча было ещё время.

Зазвонил телефон у стола. Старый, типографский, на той же линии, к которой Антон когда-то подвесил свой фидошный модем. Он поднял трубку.

— Алло.

— Антон, это я. — Михалыч не представлялся, как всегда. — В Раменском раньше отпустили. Буду через сорок минут.

— Жду.

— Тираж?

— К твоему приезду будет.

— Молодец.

Пауза на той стороне. Короткая, но Антон услышал — Михалыч что-то ещё хотел сказать, но передумал.

— Ладно. До скорого.

Гудки.

Антон положил трубку. Сорок минут вместо часа. Не критично. Ротапринт допечатает, тираж будет готов вовремя. А со всем остальным, кроме тиража, придётся разбираться по ходу.

Антон откинулся на стуле. Посмотрел на ротапринт, на монитор, на синий прямоугольник в углу зрения. Тот молчал спокойно.

Когда-то Михалыч, уже пьяный, объяснил ему простую вещь: с друзьями не торгуются. С друзьями делятся. А сделка жива, пока у тебя есть запас.

Вот этого Антон пока и не знал — какой у него запас против калькулятора.

Зато знал другое. Следующее задание придёт скоро. И тогда опять придётся предлагать Агенту вариант с лучшими цифрами, иначе Агент сыграет за него.

Часы — девять ноль две. Михалыч через тридцать восемь минут.

Антон закурил. Ротапринт за перегородкой ровно гудел, выпуская Михалычев тираж с маленькой бомбой внутри. Шестьдесят листов лежали в нижнем ящике под накладными. Верхние были ещё тёплые.

Синий прямоугольник молчал. Как тот, кто уже ждал следующей сделки.