С крыльца он вернулся в вахтёрскую. Семнадцать ступенек уже были за спиной, но Антон всё равно их пересчитал. Ему нужен был голос Кати.

Звонить можно было и снизу, но обратно в подвал не хотелось. У тёти Зины к той же линии был подключён факс с трубкой. Тише. Проще.

Комнатка тёти Зины наверху была маленькая, тёплая, пахла валерьянкой и бутербродами. Тётя Зина спала на стуле — рот приоткрыт, голова запрокинута, очки сползли на кончик носа. На столе перед ней — термос, бутерброд в газете, связка ключей на верёвочке. Факсовый аппарат стоял рядом, серый, пластиковый, с рулоном бумаги, который торчал как язык. Антон снял трубку осторожно. Тётю Зину и писк факса не всегда будил, не то что тихий набор. Набрал домашний.

Гудок. Второй. Третий.

Щелчок.

— Алё? — сказала Катя. Хриплый, но не сонный.

Не спала. Он ждал сонное «алё», злое «алё», любое — только не это бодрое, словно она вообще не ложилась. Он закрыл глаза. Нормальный голос. Человеческий. Без синих букв, без строчных «н» посреди больших, без машинного синтаксиса, без заданий и процентов. Просто шестнадцатилетняя девчонка, которая сидит одна дома и не спит. Он держал трубку у уха и слушал. Секунду. Две. Три.

— Алё? — повторила Катя. — Кто это?

— Это я.

— Антон? — Пауза. Шуршание — она села, или переложила трубку. — Ты чего так рано?

— Я на работе. Просто… проверить.

— Что проверить?

— Что ты дома.

— А где мне быть-то?

Антон не ответил. Действительно — где ей быть. Шестнадцать лет. Мать в Барнауле, третью неделю. Ей быть дома. Она дома. Единственное, что прошло по плану за эту ночь.

Синий прямоугольник висел в правом верхнем углу. Антон старался не смотреть. Текст изменился:

ОБЪЕКТ: ЖЕнСКИЙ ГОЛОС, ВОЗРАСТ 15-17

РОДСТВЕннАЯ СВЯЗЬ С нОСИТЕЛЕМ

УГРОЗА: 0%

ПРИОРИТЕТ: нИЗКИЙ

Родственная связь. Не из линии вычитал — из него. Из того, как Антон узнал Катю по одному «алё», раньше чем она назвала себя.

Объект. Антон стиснул зубы. Это не объект. Это Катя.

— Антон? — сказала Катя. — Ты там?

— Тут. Слушай, мелкая. Почему не спишь?

— А ты почему?

— Я работаю.

— В шесть утра.

— Тираж горел.

Тишина. Катя думала. Или просто слушала. Антон слышал фоном далёкий звук телевизора. Катя смотрела телевизор в шесть утра.

— Ты с кем-то разговаривала? — спросил Антон.

— С Маринкой.

— До шести утра?

— Ну… она позвонила.

— Маринка позвонила тебе в шесть утра.

— Нет. Она позвонила в двенадцать. Мы просто… не закончили.

Шесть часов по телефону. Антон подумал, что счёт за межгород… нет, Маринка в Москве. Местный. Они городские, не считают. Но шесть часов. О чём можно говорить шесть часов, когда тебе шестнадцать?

Обо всём. Он тоже когда-то умел так сидеть на линии, слушать шорох в трубке и радоваться, что никто не кладёт.

— Маринка легла? — спросил он.

— Ага. Час назад. Мы про всё поговорили, потом она зевнула и положила трубку. А я… ну. Сидела.

— И?

— Телевизор включила. Но там ничего. Таблица.

— Экран настройки.

— Ну да. Цветные полоски. Я сначала смотрела на них, потом переключила на другой канал, там зарядка, тётка в трико, я подумала — может, тоже размяться, но не стала.

Антон представил: Катя на диване, в его старой футболке, телевизор мерцает, за окном темно. Одна. Шестнадцать лет. Не может заснуть и не может объяснить почему.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Нет. Ничего. Просто… — пауза. — Не знаю. Не спится. Бывает.

Катя кашлянула.

— Я пылесосила вчера, — сказала она. — Всю квартиру. И посуду помыла. И даже твою комнату убрала. Ну, немножко.

— Мою комнату?

— Там пыль была на мониторе. Я протёрла.

Шестнадцать лет. Пылесосит квартиру, моет посуду, протирает его монитор и рассказывает об этом так, будто иначе и не бывает.

Горло сжалось — как тогда, перед «ладно», в подвале. Антон откашлялся.

— Спасибо, — сказал он. — За комнату.

— Ну… не за что. Там пыль была, реально.

Синий прямоугольник мигнул. Антон не хотел смотреть, но текст висел поверх реальности, как субтитры к фильму, который ты не выбирал:

АнАЛИЗ: СУБЪЕКТ ДЕМОнСТРИРУЕТ ЭМОЦИОнАЛЬнУЮ РЕАКЦИЮ

нА ГОЛОС РОДСТВЕннОГО ОБЪЕКТА

РЕАКЦИЯ нЕ СВЯЗАнА С ЗАДАнИЕМ

ДЕЙСТВИЕ: ЗАВЕРШИТЬ РАЗГОВОР

Родственный объект. Завершить разговор.

Антон мысленно послал калькулятора. Вслух сказал:

— Катя, ты ела?

— Ну… да. Бутерброды.

— Какие? — спросил Антон.

— С сыром. Антон. С нормальным сыром. Что ты как мама.

Ну да. Если бы мама была здесь, на плите уже стоял бы борщ. А так — Барнаул, Ринат, Галя и третья неделя «ещё чуть-чуть, Антоша, ты справишься».

— У тебя деньги есть? — спросил Антон.

— Ну… есть. Ты же оставлял.

— Сколько осталось?

— Антон. Есть. Нормально.

Он хотел уточнить, но не стал. Катя не любила, когда он считал её деньги. Вообще терпеть не могла, когда он лез в подсчёты — а он всё мерил цифрами. Деньги, минуты, ступеньки.

— А в магазин ходила?

— Ходила. Хлеб. Молоко. Сосиски. Антооон, нормальные. Которые по двенадцать рублей.

Двенадцать рублей. Антон уже начал считать и заставил себя остановиться.

— Когда мама вернётся? — спросила Катя.

Вопрос прозвучал без жалобы.

— Скоро, — сказал Антон.

— Ты говорил…

— Знаю.

— …«скоро» неделю назад. И за неделю до этого.

— И сейчас говорю.

— Три раза «скоро» — это уже «нескоро», Антон.

Он не нашёл, что ответить. Потому что она была права. Три недели «скоро» — это «мы не знаем когда». Мать звонила раз в три дня, голос виноватый, торопливый: «Ринат совсем плох, Галя одна не вытягивает, ещё чуть-чуть, Антоша». Что-то с сердцем. Мать объясняла невнятно, как всегда, когда не хотела пугать.

Пауза. Катя замолчала. Антон тоже. Линия шуршала — тёплый шорох, домашний, как запах подъезда.

Текст в углу зрения сменился:

ВРЕМЯ РАЗГОВОРА нОСИТЕЛЯ: 8 МИнУТ

ЗАДЕРЖКА ВЫПОЛнЕнИЯ ОСнОВнОГО ЗАДАнИЯ

ДЕЙСТВИЕ: ЗАВЕРШИТЬ

Восемь минут. Штука в голове считала время и сроки. Антон — дни. Двадцать один. Три недели. В 386-м, между платой и стенкой корпуса, лежали четыреста двадцать долларов мятыми двадцатками. Кате пока хватало на хлеб, молоко, сосиски.

— Антон?

— Что?

— Ничего. Просто… ты нормально?

— Нормально.

— Вот не надо сразу «нормально».

— Ты как-то странно звучишь.

— Я не спал. Тираж горел. Тяжёлая ночь.

Буквы вспыхнули — резче обычного, настойчивее:

ВнИМАнИЕ: ДОСТАТОЧнО

ПРИОРИТЕТ СМЕЩЁн

ПЕРЕЙТИ К ПЛАнИРОВАнИЮ нОСИТЕЛЕЙ

Антон стиснул трубку. Для этой дряни Катя была просто помехой. Планирование носителей. Что пускать в печать.

— Антон? Ты замолчал.

— Да, извини. Задумался.

— Опять о работе?

— Нет, — соврал Антон.

Катя помолчала. Потом:

— Ты вообще когда-нибудь спишь?

Антон хотел сказать «я взрослый, мне положено не спать», но это было бы глупо. Ему двадцать четыре. Катя в свои шестнадцать иногда казалась старше.

Ленка бы сказала, что он сам как ребёнок. Мест, где ему было хорошо, осталось немного: подвал, пятничный стол, телефон с Катей.

— Антон?

— Да. Извини. Отвлёкся.

— На что?

— На работу.

— Ты всегда о работе.

Катя сказала это без обиды — как факт. Антон и правда всё сводил к работе. Так было проще.

Текст в углу мелькнул и погас. Антон не посмотрел.

— Мелкая, — сказал он. — Ложись хоть на час. У тебя школа.

— Первый урок к десяти. Успею.

— Всё равно ложись.

— Ладно.

Пауза. Катя не положила трубку. Он тоже.

— Антон?

— Что?

— Там к нам приходил… ну, парень. Из класса.

— Какой парень?

— Лёша. Он нормальный.

— Зачем приходил?

— Ну… просто. Посидеть. Мы чай пили.

Антон считал до пяти. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Потому что если не считать — скажет что-нибудь такое, после чего Катя три дня не будет разговаривать.

— Нормальный — это как? — спросил он, когда досчитал.

— Ну… тихий. Учится хорошо. Носит очки.

— Очки — это не характеристика, Катя.

— Ну ты тоже… ну, ты же нормальный. Вот.

— Катя, ты даже не знаешь, что я делаю по ночам.

— Знаю. Сидишь за компьютером. Чинишь что-нибудь. Потом лезешь в другое. Спишь три часа. Встаёшь. Возишься опять. Иногда ешь.

Антон хотел возразить, но сказать было нечего.

— Лёша хотя бы спит по ночам, — добавила Катя.

Логика у неё была железная. Антон тоже нормальный, у Лёши очки, у Антона мониторы — одно и то же. Если Катя узнает про эту штуку в голове, она и это объяснит логично: «Ну, бывает. Зато файлы чинит.»

— Лёша учится в твоём классе? — спросил он.

— В параллельном.

— Давно знакомы?

— Ну… с прошлого года. Он мне кассету записал. С музыкой.

— Какую музыку?

— Ну, разную. Prodigy там, Scooter.

— Электронщина.

— Антон, тебе вообще не до моей музыки.

Она была права. Ему было не до музыки. Ему было до Кати: чтобы она была дома, ела сосиски по двенадцать рублей, слушала электронщину, приглашала мальчиков в очках.

— Пусть приходит, — сказал Антон. — Но только днём. И вечером позвони мне в типографию, скажи, во сколько ушёл.

— У тебя же… ладно. Какой номер?

Антон продиктовал номер типографии. Катя повторила цифры с первого раза.

Тётя Зина захрапела. Негромко, но Антон вздрогнул. Катя услышала:

— Это кто?

— Вахтёрша.

— У тебя вахтёрша храпит?

— Она спит.

— А ты откуда вообще звонишь?

— Из вахтёрской.

— Антооон, — Катя растянула имя, как всегда, когда ей нравилось ловить его на чём-нибудь. — Ты звонишь из типографии в шесть утра проверить, дома ли я.

— Ну и что.

— Ничего. Просто ты иногда бываешь нормальный.

Антон не сразу понял, что это комплимент. У Кати комплименты были такие — как мячик, который прилетает с неожиданной стороны. Ты не знаешь, ловить или уворачиваться.

— Мелкая, — сказал он. — Спи.

— Ладно-ладно. Сплю.

Пауза. Тишина в трубке. Тёплый шорох линии.

— Антон?

— Что?

Катя молчала. Секунду, две, три. Антон слышал, как она дышит — ровно, тихо. Потом:

— Ты… ничего не хочешь рассказать?

Антон замер. Рука с трубкой — тоже. Синий прямоугольник в углу зрения мигнул — быстро, как предупреждение.

Ничего не хочешь рассказать. Катя чуяла. Не могла знать — про калькулятор, про боль, про то, что ему сверху присылают, — но чуяла по тому, как он молчал.

Антон подумал: рассказать. Прямо сейчас. Про синий текст. Про боль. Про пальцы. Безумно. Катя бы сказала: «Антон, ты перенервничал, ложись спи». И была бы права. И неправа.

— Я…

Катя ждала.

— Нет, — сказал Антон. — Всё нормально. Просто устал.

— Ладно, — сказала Катя. Голос был другой — тише, старше. — Спокойной ночи, Антон.

— Спокойной ночи, мелкая.

Щелчок. Гудки. Линия умерла.

Антон положил трубку на факсовый аппарат. Она легла криво, он поправил. Стоял и слушал тишину — другую, пустую, без Катиного голоса, без шороха линии. Тётя Зина храпела. За окном серело — сентябрьское утро, фонари ещё горят, но уже бледно.

Рука, которая держала трубку, была тёплая. Антон посмотрел на ладонь. Обычная рука. Своя. Час назад она лежала на клавиатуре, и калькулятор считал это согласием, и боль утихала. Сейчас она держала телефон, и в ней ещё был Катин голос — хриплый, живой, настоящий. Единственный звук за эту ночь, который не имел отношения к синим прямоугольникам. Антон стоял и не убирал руку с трубки.

Тётя Зина всхрапнула и повернулась на стуле. Очки упали ей на колени.

Зелёный прямоугольник — операторский, с кракозябрами — висел тихо в углу зрения. Привыкаешь ко всему, если устал.

Потом синий прямоугольник мигнул. Не новый зелёный. Подстрочник. Текст — крупнее, ярче:

УТОЧнЕнИЕ ПЕРЕВОДА

РАДИКАЛИЗИРОВАТЬ ОППОЗИЦИОннЫЕ СМИ

МЕТОД: ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТИПОГРАФСКИЕ нОСИТЕЛИ

СРОК: 48 ЧАСОВ

Антон прочитал. Не новое. То же самое, только без канцелярии. Радикализировать.

Не просто сделать газеты громче. Сделать злее. С именами. Такими, за которые потом ищут. Листовка. Полоса. Плакат. Всё, что можно пустить в печать.

За перегородкой — станки, бумага, вёрстка, которую он только что починил. Они хотят, чтобы он это напечатал.

Пальцы дёрнулись. Обе руки — не одна, как раньше. Не на полсантиметра — на сантиметр, два. Антон сжал кулаки. Пальцы упёрлись в ладони и замерли.

Голова не болела. Сделка работала. Но руки тянулись к работе, которую он ещё не начинал. Калькулятор готовился.

Где-то за стеной загудел первый станок — не типографский, соседний, автосервис. Город просыпался, и в городе были Катя, и Лёша в очках, и Маринка, которая звонит в полночь, и сосиски по двенадцать рублей. Нормальная жизнь. Реальная.

Он повернулся к лестнице. Семнадцать ступенек вниз — посчитал, как всегда. Подвал, станки, бетон. Там внизу стоял компьютер с починенной вёрсткой и калькулятор, у которого было задание, и оно называлось «радикализировать», и Антон до сих пор не знал, что это значит, но знал, что ему не понравится.

Руки зудели. Мелко, знакомо уже — тик, который появился час назад и не проходил. Не от сухости. От чужой работы.

Антон спустился в подвал. Не сел за стол — сел на пол, у стены, подальше от клавиатуры. Ноги вытянул. Закрыл глаза.

Калькулятор молчал. Сорок восемь часов. Можно поспать.

Наверху тётя Зина спала. В Чертаново Катя, может быть, тоже наконец заснула — с телефоном на подушке и работающим телевизором.

Он зажмурился. Катин голос ещё звучал в ухе — «ты иногда бываешь нормальный». Синий текст ждал за веками. Пальцы чесались, будто уже запомнили следующее слово. Через сорок восемь часов оно должно было уйти в печать.