Кровь пошла позже.

Пока всё выглядело почти по-дружески. Антон наливал, и Серёга не отказывался.

Третья рюмка. Дешёвая водка, пластиковая пробка, этикетка наклеена криво. Клей расплылся от тепла стойки, и край бумаги загибался вверх. Серёга крякнул, вытер рот рукавом. Свитер впитывал водку как губка, и Антон подумал, что от этого свитера теперь будет пахнуть неделю. Четвёртая рюмка. Серёга уже не крякал — просто пил, привычно, как пьют люди, которые пьют не часто, но когда начинают, не видят границы. Между четвёртой и пятой Серёга начал говорить громче. Бармен покосился. Антон долил.

Антон сам выпил полторы. Остальное — в стакан с пивом, незаметно, когда Серёга отворачивался к стойке. Движение отработанное: рюмку поднять ко рту, наклонить, но не глотнуть — а потом, пока Серёга жестикулирует и смотрит в потолок, перелить в стакан. Пиво становилось мутнее с каждой порцией. Антон отодвинул его к краю стойки, подальше от Серёгиных глаз.

Старый приём: казаться пьянее, чем есть. Смех чуть громче нужного, рука слегка нетвёрдая, когда ставишь рюмку. Тело помнило, а голова — нет.

Стойка липла к локтям. Кружки оставляли мокрые кольца на лакированном дереве, и Антон машинально их считал: четыре кольца, три его, одно Серёгино. Перестал, потому что считать нельзя. Не сейчас. Не здесь. От стойки пахло пивом и мокрой тряпкой, которой бармен протирал лак, размазывая грязь по кругу. Из колонки над головой шло что-то знакомое — «Мумий Тролль», кажется, или «Сплин», — Антон не слушал, но ритм входил в тело, мешался с ритмом разговора, и от этого всё вокруг казалось нормальным, обычным, субботним. У стойки двое жили вполоборота к экрану: один задерживал рюмку в воздухе дольше нужного, другой улыбался в телевизор той заранее общей улыбкой, которая бывает только в большие вечера сборных. Но через секунду всё опять распадалось на стекло, музыку и разговоры.

— Представь, брат, — Серёга говорил, и голос у него уже плыл, — был у меня в девяносто седьмом случай. Досидел до трёх, почту читал, пошёл умыться. Возвращаюсь — а у меня там…

Серёга выдержал паузу и поднял палец. Глаза блестели от водки и от удовольствия — своя публика, свой стол, своя байка.

— …а у меня там кот. На клавиатуре. Сидит. Лапа на шифте. Шифт залип. Я его снимаю — орёт. Я его опять снимаю — он опять садится. За эту минуту успел набить туда какой-то свой котовый текст. Убрал его, лёг спать. А утром смотрю: он мне в исходящих полсотни сообщений настрочил. Все подписаны «Барсик, два, пять, ноль, два, ноль, точка кот».

Серёга выговаривал «точка кот» с таким серьёзным лицом, что Антон засмеялся. Смех настоящий — байка была смешная, и Серёга рассказывал её так, словно сам удивлялся каждый раз. Но параллельно — внутри, отдельным потоком, как фоновый процесс без окна: ещё одну рюмку. Потом попросить показать банковский дозвон: ноутбук, модем, обычная телефонная розетка. Серёга пьян достаточно, чтобы не спрашивать зачем. Недостаточно, чтобы не включить ноутбук. Пятая рюмка — оптимум.

— Ну, за Барсика, — Антон поднял рюмку.

Чокнулись. Выпили. Серёга поморщился — дешёвая, но свои не жалуются. Антон поставил рюмку аккуратно — контролируя, чтобы рука выглядела чуть нетвёрдой. Чуть. На полградуса.

— Слушай, брат, — Антон, как можно ровнее, — у тебя же ноут с собой? Покажи, как ты на рабочий номер с обычной телефонной розетки дозваниваешься. У меня дома похожая беда: не пойму, модем сыпется или линия.

— Конечно, — Серёга сказал это без паузы. Без тени. Нормальный технический вопрос от нормального человека, с которым пьёшь водку на сисопке. — Пойдём за столик, тут не слышно себя.

Взял рюкзак, тяжёлый, с торчащим из кармана серым телефонным шнуром. Пошёл к угловому столу. Дальний угол бара, у стены, подальше от главного стола с фидошниками. Серёга шёл впереди, рюкзак на одном плече, чуть покачиваясь — от водки, не от веса. Белая печать на спине вытянулась, сморщилась, поплыла.

Антон шёл за ним и думал: хорошо. Угловой стол. Ленка с их места не видит — стойка бара загораживает угол. Тимур вышел покурить — Антон видел, как он поднялся минуту назад, застегнул ветровку. Валера и Тошка сидят лицом к двери, не к углу. Никто не видит, что Антон идёт с Серёгой в угол. Никто не смотрит. Никому не интересно. Нормальный вечер.

Первый этап есть.

Февраль девяносто восьмого, подвал типографии. Семнадцать ступенек вниз, знакомых наизусть. Антон впервые видит Серёгу вживую — до этого только по переписке общались, полгода. Серёга пришёл с дискетой. Протянул: «Я тебе принёс, брат, держи». Антон тогда подумал: свои. Наконец-то свои.

Сели лицом друг к другу. Стол маленький, квадратный, пятна от кружек на столешнице наложились друг на друга в мутный орнамент. Серёга достал ноутбук. Чёрный, тяжёлый, тёплый корпус. Наклейки стёрлись до нечитаемости. Одна пузырилась. Корпус потёртый на углах до серого пластика. Нажал кнопку. Загрузка медленная, вентилятор выл тонко, как комар. От корпуса шёл запах нагретого пластика и чего-то кислого: старая батарея, сдохшая, но не вынутая.

— Короче, брат, я тебе скажу, — Серёга, пока грузится. — Модемный пул у банка — это отдельная тема. Железо ставили как попало, а дальше: Серёга, разберись. Я там почти поселился. Документации ноль. Половина железа орёт, половина делает вид, что работает.

Серёга говорил с гордостью. Не рисовался. Просто знал, что сделал хорошо, и хотел, чтобы кто-то ещё знал. Антон слушал и думал: ты это заслужил. Ты заслужил, чтобы кто-то послушал.

— И как выкрутился? — Антон поддерживал разговор. Голос ровный, интерес технический — настоящий, не поддельный. Антону действительно было интересно. Это делало всё хуже.

— Да как все. Нормальные коробки на основные входы, запасные собирал из того, что дали. Начальство купило то, что дешевле, а не то, что живёт. Я половину руками дотягивал. Красиво не вышло, зато не сыпется.

Нормальный разговор. Нормальная техника. Нормальный друг, который рассказывает про свою работу, потому что больше некому.

У стены, под самым плинтусом, торчала старая телефонная розетка. Барный аппарат сидел на ней через серый двойник; второй хвост болтался свободно. Серёга присел, вытянул из рюкзака шнур, воткнул свой модем в барную линию. Пальцами проверил контакт.

Серёга вызвал модем. Вбил служебный номер.

Модем зажужжал. Зашипел. Пошло соединение в три хода, и каждый звучал по-своему: сначала высокий свист, потом хриплый обмен, потом ровное жужжание. Из динамика ноутбука — характерный визг, и Антон услышал его как слышат знакомую песню: мелодия та же, слова другие. Этот звук знал каждый, кто сидел ночами у модема. Этот звук означал: связь есть. Ты не один.

— Вот, — Серёга откинулся на стуле, довольный. — С первого раза взялось.

В углу зрения мигнул синий. Текст — крупный, резкий:

Удалённое соединение установлено. Линия подтверждена. Транс доступен при необходимости.

Антон замер. Не как минуту назад. Теперь буквы давили, как свет от фонаря в лицо. Что-то его только что грубо перезапустило.

Постой. Ты что сейчас сделал? Мы же договорились: сначала спрашиваешь.

Синий прямоугольник дёрнулся, как при коротком обрыве линии. Одна строка вспыхнула и сразу исчезла:

РЕСИнХРОнИЗАЦИЯ. ЛОКАЛЬнАЯ ПАМЯТЬ ОЧИЩЕнА. ПРОЦЕДУРЫ СОХРАнЕнЫ.

ДОГОВОРЁннОСТЬ нЕ нАЙДЕнА В ТЕКУЩЕМ КОнТЕКСТЕ. УТОЧнИТЕ ЗАПРОС.

Антон почувствовал холод. Не от водки, не от окна. Всё, что они успели наговорить друг другу за эти три недели, — стёрто. Даже простые вещи, которые, казалось, уже вбились: сначала спрашивать; не додумывать за людей; не путать здешний «призыв» с тем, что у него в базе про армию. Оператор сбросил всё, кроме процедур.

У тебя амнезия, калькулятор? Ты помнишь, кто я?

СУБЪЕКТ ИДЕнТИФИЦИРОВАн: АнТОн БЫКОВ. ЭПИЗОДИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ нЕПОЛнАЯ. ПРОЦЕДУРЫ РАБОТОСПОСОБнЫ.

Процедуры работоспособны. Руки помнит, голову — нет. А времени объяснять заново нет. Миссия сейчас. Серёга рядом, ноутбук подключён, модем сидит на барной линии. Придётся работать с тем, что есть. С калькулятором без памяти.

— Брат, ты чего? — Серёга, заметив заминку. — Соединился. Это их удалённый вход. Смотри, до диспетчерской добежало.

— Угу, — Антон вернулся. — Угу, вижу. Слушай, дай на секунду — я тут гляну одну настройку. Можно?

— Конечно, держи.

Серёга развернул ноутбук к Антону. Клавиатура под ладонью. Тёплый пластик, клавиши чуть залипали, пальцы легли привычно. От экрана пахло озоном и нагретой пылью.

Всё совпало: угол, тишина, нужный градус. Тишина — не полная, из зала долетал смех и музыка, но здесь, в углу, было тише, и ноутбук гудел вентилятором, и этот звук закрывал всё остальное. Водка внутри — две рюмки, порог снижен, но контроль на месте. Серёга рядом — живой, тёплый, доверяющий. Только что показал ему рабочий дозвон с чужой городской линии — свою работу, свою гордость. И Антон сейчас использует всё это. Всю доброту. Всё доверие. Весь вечер.

Ладно. Поехали.

ВХОД В ТРАнС. ПРЕДВАРИТЕЛЬнАЯ СТИМУЛЯЦИЯ: АДРЕнАЛИн +15%. ПОДАВЛЕнИЕ ПРЕФРОнТАЛЬнОЙ КОРЫ: АКТИВнО.

Он сидит. Он не здесь. Его руки лежат на клавиатуре не для вида. Они работают — быстро, ровно, чужой точностью. Экран перед Антоном — вход. Агент читает глазами носителя и тут же ведёт его пальцы дальше. Глаза полуприкрыты. Пальцы живут отдельно от него.

Где-то внутри — тонкий высокий звук, которого нет в комнате. Нейрохимическая стимуляция. Он слышит её как далёкий тональный набор — тии-тии-тии — и это единственный звук, который принадлежит ему.

На экране мелькали каталоги. Агент переключал директории быстрее, чем человек мог бы прочитать, но человек и не читал. Адресные книги клиентов, журналы, конфигурация линий, графики. Каждый файл — доля секунды, и дальше, дальше. Агент отбирал, сортировал, запоминал. Ещё один каталог. Четыре файла. Один назван слишком аккуратно, как приманка. Агент не отмечает подвоха. Просто идёт дальше. Пальцы Антона успевают за экраном. Чужая клавиатура на чужом ноутбуке. Чужой ноутбук друга, который рассказывает ему байки. Тёплый пластик. Тёплый голос. Холодные руки.

Серёгин голос из тумана транса. Не слова, только ритм, знакомый, как тактовая частота:

— …ты знаешь, брат, у меня дома кот третий год на этой клавиатуре спит. Я ему подушку купил, специально, за свои. Так он подушку скинул и обратно на клавиатуру лёг. Жена говорит — выкини клавиатуру. Я говорю — ты выкини кота. Жена молчит. Клавиатура на месте. Кот на месте. Жена… ну, жена тоже на месте. Пока что.

ПЕРЕДАЧА МАССИВА ЧЕРЕЗ ЗРИТЕЛЬнЫЙ КАнАЛ. МОТОРнЫЙ КОнТУР АКТИВЕн. ПРОГнОЗ: ЗАВЕРШЕнИЕ ЧЕРЕЗ 8 МИнУТ.

Восемь минут. Он сидит. Руки на клавишах. Взгляд скользит по экрану не его волей. Пальцы бегут по клавишам: фамилии, адреса, маршруты, время. Фрагменты чужих жизней, сведённые в строки. Одна строка — фамилия. Другая — адрес. Третья — время выезда, 06:45. Чей-то рабочий день, от которого зависит чья-то жизнь. Он не читает. Его здесь ровно столько, чтобы тело не сбилось.

Серёгин голос. Ближе. Дальше. Ближе. Ритм меняется — Серёга жестикулирует, значит ему интересно, значит ему хорошо. Серёге хорошо. Серёга не знает.

Из дальних каталогов тянулись районы. Юго-Запад. Тушино. Люблино. Сотни записей, у каждой — счёт, адрес, телефон. Он не знает этих людей. Агент их тоже не знает. Для Агента это данные. Для Антона в трансе — ничего. Его собственное дыхание — ровное, чужое, управляемое. Не он дышит. Дышат за него.

Серёга вдруг остановился. На середине фразы, как обрыв линии.

— …Батя его притащил с завода…

Смотрит в стакан. Рюмка пустая. Крутит её в пальцах — медленно, по кругу, по кругу. Пальцы крупные, с обкусанными ногтями, и рюмка в них казалась маленькой, детской.

— Он же… батя…

Пауза. Три секунды. Рот открылся, закрылся. Серёга сглотнул — видно было, как двинулся кадык. Рука с рюмкой остановилась. Глаза мокрые, и не от водки. Что-то в лице дрогнуло — не тень, не облако — всё лицо целиком, словно под кожей что-то треснуло и не починилось.

— Тебе не рассказывал?

Тишина. Две секунды. Три. Серёга ждал ответа. Смотрел на Антона — ждал. Любого слова. «Нет». «Что случилось». «Расскажи». Антон не отвечал. Он не мог ответить — руки на клавишах, лицо восковое, взгляд мимо, сквозь, через. Серёга принял тишину за ответ. За «нет, не рассказывал». Или за «не хочу слушать». Или за что-то третье, чему не умел дать имени, но чувствовал — в том месте, где водка уже не грела.

Серёга открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Словно хотел сказать целую фразу, и фраза не пролезала через горло. Потом:

— Он ведь… — И всё. Не договорил. Выдохнул коротко, как от удара. Два пальца прижал к переносице, стиснул. Крепко. Побелели костяшки.

— Ладно. Не важно.

Хмыкнул. Смех не вышел. Взял рюмку, повертел, поставил. Тихо, аккуратно, как ставят хрупкое.

— Короче… Клавиатура — это отдельная тема, брат. Немецкая школа. Надёжность сумасшедшая. Даже шифт не залип. В отличие от некоторых модемных котов.

Антон в трансе. Слышит. Батя. Серёгин батя. Он не может остановиться. Пальцы бегут по клавишам, экран ведёт их дальше. Батя. Что-то. Серёгины глаза. Что-то в них только что было — и ушло. Антон хочет спросить. Хочет сказать — что? «Расскажи»? «Что случилось»? Хочет протянуть руку. Хочет. Остановить этот поток. Посмотреть ему в глаза. Сказать — «Серёга, я слышу тебя. Расскажи». Данные продолжают литься. Он не может. Агент не отпустит. Тело — не его целиком. Восемь минут — не его. И Серёгин батя — не его. Ничего не его.

СУБЪЕКТ нОСИТЕЛЯ: АнОМАЛИЯ. ЭЛЕВАЦИЯ КОРТИЗОЛА +34%. СЕРОТОнИн -12%. ПАТТЕРн ВАГУСА: АнАЛОГИЧЕн РЕАКЦИИ нА ОШИБКУ ИСПОЛнЕнИЯ. нО ОШИБКИ нЕТ. ЗАДАнИЕ ВЫПОЛнЯЕТСЯ КОРРЕКТнО. ПРИЧИнА АнОМАЛИИ: нЕ УСТАнОВЛЕнА.

А□АЛИЗ ПРЕРВА□. СИ□ХРО□ИЗАЦИЯ ПОТЕРЯ□А. ПЕРЕЗАГРУЗКА КА□АЛА.

Антон прочитал и подумал: он опять как в начале. В ту сентябрьскую ночь в подвале. Снова всё заглавными, снова Н везде выпала. Потерял кусок памяти. Или память потеряла его.

Через несколько секунд всё вернулось. Снова короткие заголовки, ниже — строчки с заплатанной н. Как раньше.

ОТКРЫВАЮ СУБАГЕнТА: ЭМОЦИОнАЛЬнЫЙ КОнФЛИКТ нОСИТЕЛЯ. ПАРАМЕТР: БИОХИМИЧЕСКАЯ СТОИМОСТЬ нЕ ПРОПОРЦИОнАЛЬнА РЕЗУЛЬТАТУ. КЛАССИФИКАЦИЯ: нЕ ПОДЛЕЖИТ. СОХРАнЯЮ ДАннЫЕ ДЛЯ ДАЛЬнЕЙШЕГО АнАЛИЗА.

Я вижу, как у него ломается голос, и всё равно наливаю ему ещё. Потому что у меня тоже голос ломается, только я научился врать раньше, чем он.

Михалыч в голове. Кожаная куртка, тихий голос, кейс с потёртым тиснением: «Сделки — не с друзьями». Я сейчас делаю ровно противоположное.

Серёга уже говорил про что-то другое. Про Лёшу с Тульской — может, Антон слышал. Поставил всё хозяйство в ванной. Ну, жена не разрешала в комнате. Модем стоял на стиральной машине. Серёга прикрылся байкой, как прикрываются одеялом, и голос окреп, трещина в нём затянулась. Антон в трансе слышал только ритм: та-та-та, та-та, ровный, безопасный, свой.

ЗАВЕРШЕнО: 71% МАССИВА. ОСТАВШЕЕСЯ ВРЕМЯ: 3 МИнУТЫ.

Три минуты. Через него шли чужие строки. Антон этого не видел. В трансе он видел только символы: зелёные на чёрном, строки, бегущие сверху вниз. Агент сортировал. Антон был только телом, через которое это шло.

АнАЛИЗ ПРОСТРАнСТВА. ОБнАРУЖЕн СЕРВЕР, УСТАнОВЛЕннЫЙ В ЭТОМ ЗДАнИИ В 2004 ГОДУ. СИГнАЛ нЕСТАБИЛЕн.

Опять. Камера в типографии, которой не было. Сервер в две тысячи четвёртом, которого нет. Ты видишь то, чего нет. Или то, чего ещё нет. И Антон не знал, какой вариант хуже.

Ленка прошла мимо углового стола. Шла к выходу — покурить или в туалет. На секунду остановилась. Увидела: Серёга говорит в пустоту — Антон не реагирует, лицо восковое, руки на клавиатуре, на верхней губе — тёмная полоска. Кровь.

Ленка не спросила. Не подошла. Стояла секунду — одну — и ушла. Молчание громче вопроса. Дверь хлопнула за ней. Антон не знал. Антон не был здесь.

Серёга, в тумане, далеко:

— …и когда стиралка работала на отжиме — ты понимаешь, брат? — на отжиме! — ему питание просаживало. Каждый раз. Экран моргал, комп подвисал на секунду, и редактор сжёвывал первую строку письма.

Пауза. Серёга глотнул из рюмки — Антон не видел этого, но слышал: стук стекла о стол, короткий выдох.

— И люди читали письма, которые начинались с середины. Полгода, брат. Полгода никто не жаловался, потому что думали — это стиль такой, человек пишет с середины мысли. Особый стиль.

Тёплое на верхней губе. Солёное. Из носа. Адреналиновый скачок давления. Агент стимулировал слишком резко, или тело устало. Неважно. Антон поднял руку, вытер рукавом куртки. На тёмной ткани не видно. Серёга смотрел в свой стакан, не видел. Хорошо.

БИОХИМИЧЕСКАЯ КОМПЕнСАЦИЯ: 67%. ТРАнС ВОЗМОЖЕн ЕЩЁ 2-3 МИнУТЫ.

Серёга — дальше, дальше, дальше. Голос заворачивал в байку, как в кокон:

— …Лёша потом переехал на Савёловскую, и модем забрал, а стиралку — нет. Жена ему звонит: «Забери стиралку, она мне без модема не нужна». Шутка. Наверное. Потом уже не шутила. Лёша переехал. Модем забрал. Стиральную машину — нет.

Последний проход — Агент подчищал хвосты, затирал следы в журналах. Глаза Антона скользили по экрану не его волей. Пальцы добивали журналы быстрее, чем он сам когда-либо смог бы. Но его здесь всё ещё не было до конца.

Сотни файлов легли тупой тяжестью в затылок, словно кто-то залил цементом пространство между ушами. Голова полная. Мутная. Чужая.

ЗАДАнИЕ ЗАВЕРШЕнО. РЕЗУЛЬТАТ: УСПЕХ. ВЫХОД ИЗ ТРАнСА.

Фокус вернулся резко, как свет после перебоя. Серёгино лицо. Близко. Красное от водки, с мелкими капиллярами на носу, глаза мутные, но добрые. Те же глаза, которые минут назад мигнули чем-то тёмным и прикрылись байкой. Вдох, резкий, как первый после ныряния. Руки на клавиатуре — и Антон почувствовал их. Свои руки, впервые за восемь минут. Тёплые. Влажные. Чужие. Пальцы затекли — не от неподвижности, а от чужой скорости. Восемь минут их гнали по клавишам без права сбиться. Кончики онемели, как после мороза. В ушах — звон, тонкий, словно кто-то щёлкнул по хрустальной рюмке и не дождался тишины.

— …ну, и всё у него через это поехало, — Серёга договаривал, не заметив. Для него прошло восемь минут разговора с другом, которому он показал, как с чужой городской линии заходят в банк. Нормальных, субботних, водочных восемь минут. Для Антона прошло — что? Провал. Дыра. Восемь минут, в которых его не было. Из зала долетал смех, чей-то голос тянул «а ещё по одной?», звон рюмок. И вдруг — короткий общий вскрик у стойки — в экран, с полуулыбкой, будто там всем сразу пообещали что-то хорошее. И тут же всё опять размазалось. Нормальный вечер. Нормальный. — Ну, и как? Не сыпется?

Антон сглотнул. Горло сухое. Язык шершавый, ватный. Первый звук не вышел. Со второго раза получилось:

— Нормально. Не сыпется. Спасибо, брат. Я тебе должен рюмку.

— Так наливай, — Серёга пододвинул бутылку.

Антон налил. Рука дрожала. Чуть, незаметно, если не знать. Антон знал. Серёга не видел. Водка плеснула мимо рюмки на столешницу — три капли, и Антон проследил, как они растеклись по мутному лаку, впитались в кольца от кружек. Три капли. Не считай.

ЗАДАнИЕ ЗАВЕРШЕнО. РЕЗУЛЬТАТ: УСПЕХ. ПАРАЛЛЕЛЬнЫЙ СУБАГЕнТ: ОТКРЫТ. ПРИЧИнА: нЕ УСТАнОВЛЕнА.

Нижняя строка — почти незаметная. Антон прочитал и не понял. Параллельный субагент. Открыт. Причина не установлена. Что это значит? Какой субагент? Зачем?

Потом — ещё один блок. Тише. Суше.

МЕТОД нОСИТЕЛЯ: СОЦИАЛЬнАЯ ИнЖЕнЕРИЯ. ВРЕМЯ: 35 МИн. МЕТОД ОПТИМАЛЬнЫЙ: ПРЯМОЙ ДОСТУП В ТРАнСЕ. ВРЕМЯ: 5-7 МИн. ПРЕВЫШЕнИЕ: В 6 РАЗ. ПОБОЧнЫЙ ЭФФЕКТ: ЭМОЦИОнАЛЬнЫЙ КОнФЛИКТ нОСИТЕЛЯ.

Антон перечитал блок. Цифры стояли в голове ровно, как строки в таблице. Тридцать пять против пяти-семи. Каждая цифра была обвинением.

Тридцать пять минут разговора и доверия против пяти-семи минут чистого транса. Пять рюмок водки. Байка про кота. Срыв на отце. Разговор про линию с глазу на глаз. Полчаса нормального человеческого общения, в котором каждая минута была наживкой.

Штука была права второй раз. Антонов человеческий заход стоил дороже всем: за лишние полчаса Серёга успел расслабиться, показать свою работу, почти рассказать про отца. Антон успел увидеть трещину — и всё равно украсть.

Если бы сделал по-Агентову — за пять минут, тихо, без слова, — Серёга бы не открылся. Антон не увидел бы трещину. Не узнал бы про батю.

И его правота ничего не меняла. Антон всё равно заговорил бы. Подключить себя к другу, как к принтеру, он не умел.

— Брат, я в туалет на секунду, — Антон поднялся. Ноги — ватные, не от водки. — Допивай, вернусь.

Серёга махнул:

— Давай, давай.

В туалете: узкая комната, две кабинки, раковина с разводами ржавчины, зеркало мутное, лампа дневного света жужжала и мерцала. Антон стоял перед зеркалом. Нос в крови. Тёмная полоска от носа до верхней губы, как у ребёнка после драки — кровь до конца не вытер. Глаза красные. Водка, транс, адреналин. Всё это было у него на лице. Человек, который сделал то, что сделал, стоял перед зеркалом в туалете этого бара и не мог себе помочь.

Он открыл кран. Холодная вода. Умылся. Вода с кровью стекала в раковину, розовая, потом прозрачная. Руки под краном бледные, с мелкой дрожью, которую он видел, но не мог остановить. Он зачем-то подумал, что в таких туалетах должно лежать одно и то же серое мыло, даже если его нет. Мыла не было. Вода была холодная, и он всё равно не отходил. На плитке над умывальником — надпись чёрным фломастером, детским почерком: «ШИФТ ЗАЛИП НАВСЕГДА».

Антон засмеялся. Один раз, короткий, без звука. Кот, залипший шифт, обрыв на слове «батя» — всё смялось в одну кашу, и от этого стало только хуже.

Антон вытер лицо бумажным полотенцем. Жёсткое. Серое. Промышленное. Посмотрел в зеркало ещё раз. Нормально. Сойдёт. Из зеркала смотрел человек, которого Антон знал, но не любил.

Вышел. Коридор — узкий, тёмный, с лампой, которая горела через раз. Из зала доносился смех — общий, свойский, из тех, от которых становится теплее, даже если ты не смеёшься. Антон шёл обратно к угловому столу и считал шаги. Восемь. Сбился. Начал заново. Семь. Серёга сидел на месте, рюмка налита, ждал.

— Брат, за то, что не сорвалось.

Антон сел. Взял рюмку. Стекло — тёплое от Серёгиной руки: он только что держал рюмку. Чокнулись. Выпили. Антон поставил рюмку. На дне — последняя капля. Красная. Или показалось.

Серёга заговорил опять — тут же, без паузы, без перехода, словно Антон и не уходил.

— Знаешь, брат, я думал на неделе. Скоро ведь всё умрёт. Интернет придёт нормальный, и Фидо закроется. Все говорят: два года максимум. Может, три.

— Не закроется, — сказал Антон. Голос — ровнее, чем ожидал. Почти свой.

— Я тоже так думаю. Знаешь почему? — Серёга наклонился ближе, глаза блестели от водки, от веры, от того, что кто-то слушает. — Потому что люди. Не железо. Люди, брат. Железо сдохнет — и ладно. Фидо уже хоронили в девяносто пятом, в девяносто седьмом. Да каждый год хоронят. И ничего. Пока есть хоть один дурак, который досидит до трёх, снимет кота с клавиатуры, потом сядет обратно, потом опять… Ну, ты понял. Живо.

Серёга говорил это искренне, с водочной убеждённостью, и Антон кивал, потому что Серёга был прав, и потому что кивать — это всё, что Антон мог.

В сети правила были. Проходной на входе не было. Дозвонился — и дальше сам.

Где-то в затылке лежало то, что он вытащил из банка. Ничего хорошего из этого уже не выйдет.

В служебных записях банка уже остались все запросы, минута в минуту, и отметка: вход через рабочий доступ Серёги. Один запрос вёл туда, куда этот доступ не должен был вести, — в служебный файл. Рано или поздно эту нитку дотянут до Серёги.

Серёга рассказывал что-то ещё и смеялся тем самым смехом, низким, из живота. Антон улыбнулся в ответ. В углу зрения висела последняя строка — тихая, почти стёртая: ПАРАЛЛЕЛЬнЫЙ СУБАГЕнТ: ОТКРЫТ.