Стакан стоял вверх дном на блюдце.

Антон увидел его раньше лиц, раньше дыма, раньше лампочки над стойкой, которая мигала через неравные промежутки. Четыре секунды, три, пять. Посчитал автоматически и перестал. Стакан с водкой, перевёрнутый вверх дном на пивном блюдце, в дальнем углу, за третьим столом. Знак: ушёл, скоро вернусь, место занято.

Антон улыбнулся. Первый раз за три недели. Мимика без расчёта. Лицо дёрнулось непривычно, словно мышцы забыли маршрут.

Гул накрыл, как тёплая помеха на старой линии. Не чистый сигнал, но живой. Дым, тепло, смех, чей-то кашель над сигаретой, звон стаканов. Из динамиков над стойкой шло «Наше радио», Земфира, «Почему?», голос глухой через одну работающую колонку из двух. «Лесоруб» не менялся. На вывеске снаружи нарисован топор масляной краской, и третья буква давно отвалилась, но все знали, что «Л_соруб» — это «Лесоруб», и менты знали, и завсегдатаи знали. Кафельный пол белый с бордюрной полосой, мутный от разводов. Скамьи вдоль стен обтянуты кожзамом, когда-то бежевым, с прожжёнными дырками от сигарет. У стойки касса «Ока», рукописное меню на картоне: «Водка 20. Пиво 15. Сарделька 25. Хлеб 5. Чай — спрашивайте». Телевизор на полке за стойкой, выпуклый, пузатый, с комнатной антенной, показывал без звука предматчевый телемост: студия, потом Лужники, зелёный прямоугольник поля. У стойки двое иногда косились на экран, но в основном говорили о своём. Антон снял куртку, повесил на общий крюк у двери. На крюке чужих семь штук. Значит, пятнадцать-двадцать в зале. Нормальная сисопка.

Три стола заняты. Дальний — восемь человек, «старики», ходят сюда с девяносто пятого. Средний — шестеро, смешанный. Ближний к двери — четверо, молодняк, вчера ещё при старших, теперь уже сами держатся хозяевами. У двоих из молодняка на столе лежали пейджеры, экраном вверх.

Серёга стоял у стойки бара, спиной к залу, одной ногой на перекладине барного стула. Растянутый свитер с эмблемой «SU.HACKER», белые буквы на тёмно-синем, вылиняли от стирки. Рядом кружка пива и рюмка. Смеялся. Антон не видел его лица, но смех узнал. Низкий, чуть хрипловатый, из живота, тот самый, что помнил с девяносто седьмого. У Серёги всегда жесты широкие, а руки точные. Сисадмин, который может перепаять разъём на весу и не обжечься. В банке на нём висело всё, что мигало и звонило: сеть, модемы, старые коробки, телефония. Прошлым летом он хвастался, что поднял им модемный пул — шестнадцать линий на один номер: удалённый вход, факсы, почта, интернет для менеджеров.

Ленка сидела за средним столом, боком к двери, что-то писала в блокнот. Серый, с адресной сеткой. Левой рукой держала сигарету, не затягиваясь. Просто держала. Дым шёл в потолок тонкой ниткой.

Маленькая кухня на Соколе, лето девяносто восьмого. Ленка за столом, сигарета в пальцах, волосы за ухо. Говорит и смеётся одновременно: «Я купила модем, который называется Горбушка. Четырнадцать четыреста, но зато с китайской наклейкой. Перекуп клялся — фирменный, дорогой. Я говорю: это как назвать болонку овчаркой. Лает, но не кусает». Антон тогда смеялся до слёз. Кто-то разлил пиво на клавиатуру, и Ленка сказала: «Пока тянет», и это было про модем, про нервы, про всё сразу, и никто не переспросил.

Антон прошёл к среднему столу. Ленка подняла голову, кивнула, вернулась к блокноту. За столом сидели Валера с Кузьминок, бородатый, в куртке-«аляске», которую не снимал даже в помещении, потому что «из Кузьминок в «Лесоруб» — это сорок минут на метро, а потом ещё десять пешком, и я мёрзну». Тошка, модем-коллекционер из Ховрино, с лицом человека, который неделю спал через ночь и гордился этим. Тонкие пальцы, дёрганые движения, постоянно щёлкал крышкой зажигалки. Двое незнакомых. Антону кивнули, освободили место. Он сел. Стол мокрый, липкие круги от кружек, в пепельнице гора папиросных окурков и смятых фильтров.

Тошка, поверх кружки, обращаясь к Валере:

— А он потом что? — Тошка потянулся к пепельнице. — Дальше-то расскажи.

— Дальше — ну. — Валера расправил бороду. — Стоит мужик на Ярославском. Ночь. Два чемодана, палатка скрученная за спиной, и удочка торчит из рюкзака. Я его спрашиваю: ты на рыбалку или эмигрируешь? Он говорит: я с рыбалки. Неделю на Оке жил. Рыба — вот такая. — Валера развёл руки. — Я говорю: и что ж ты на вокзал с удочкой в два ночи? Он: электричку отменили. Он, типа, шёл пешком до Москвы, заблудился и вышел к Ярославскому с другой стороны.

— Пешком? — Тошка поднял бровь. — С Оки до Ярославского?

— Трое суток, говорит. Ночевал в палатке, ел рыбу, которую наловил. И знаете что? — Валера посмотрел на стол. — Вид у него был абсолютно счастливый. Словно лучший отпуск в жизни.

— Ну может, и лучший, — сказал Тошка. — Три дня без людей. Я бы тоже был счастливый.

Смех за столом. Антон усмехнулся. Нормальный разговор. Нормальные люди. Человек с удочкой, шедший трое суток от Оки до Ярославского вокзала, — и кто-то за этим столом решил, что это история, достойная пересказа. Не про модемы. Не про связь. Про мужика, который заблудился и был счастлив. Это и была сисопка: люди, которые рассказывают друг другу то, что рассказали бы только своим.

И ведь было тихо. Внутри. Три недели он слышал чужие голоса: текст Агента, команды Оператора, инструкции, которые появлялись без спроса и требовали действий. А здесь голоса были свои. Тошка про рыбака. Валера про ночной вокзал. Всё это существовало до калькулятора и будет существовать после. Если будет «после».

Бармен принёс кружку пива без заказа. Запомнил. Кивок: «Спасибо». Первый глоток. Кислый, выдохшийся, нормальный для «Лесоруба». Четыреста миллилитров в керамической кружке, неудобной, тяжёлой. На дне — стёртое заводское клеймо.

В углу зрения появился синий прямоугольник. Пустой. Ровный. Агент молчал.

Давно так не было. Может, Оператор ещё на паузе. Может, бережёт силы, как человек на поминутной линии и лишний раз не лезет. Шестнадцать дней тишины после провала с походом в милицию. Шестнадцать дней. Антон почти привык. Почти забыл, каково это, когда в голове только свои мысли. Без синих прямоугольников, без зелёных строк, без команд, которые появляются не спрашивая.

Ленка встала, пошла к стойке за сигаретами. Прошла рядом с Антоном, на секунду положила ладонь на его плечо. Ладонь сухая, лёгкая. Убрала.

— Здорово. Что с лицом?

Голос низкий, прямой. Без тепла и без холода. Наблюдение. Ленка не спрашивала «как дела» и не спрашивала «ты в порядке». Ленка спрашивала «что с лицом», потому что лицо не врёт. Вопрос попал точно. Как короткий гудок на линии, который не пропустишь.

Кружка качнулась. Пиво плеснуло на костяшки. Антон поставил её слишком быстро.

— Работа, — сказал Антон. Коротко. Глаз не поднял.

— Работа у всех, — сказала Ленка, проходя дальше. Не настаивала. Не останавливалась. К стойке. К сигаретам. Всё. Она умела задать вопрос, от которого нельзя убежать, и тут же отпустить.

Антон знал, что Ленка не в порядке. Знал и раньше, до калькулятора, до заданий, до всего. Три смены в больничной лаборатории: пробирки, реагенты, мазки, всё за одну зарплату, которой хватало на коммуналку и еду, а на мать — впритык. Мать на Бабушкинской. Не работала. Подробностей Антон не знал, Ленка не рассказывала. Никогда, ни разу за два года. Не жаловалась. Говорила только: «Тянем», и все верили, потому что голос был ровный.

Для Ленки это было не хобби. Единственное место, где её слушали. В больнице — «Лен, сбегай за реагентами». Дома — мать. А здесь она садилась за стол после второй смены, доставала блокнот. Писала. Слушала. Иногда вставляла одну фразу на весь вечер, и фраза была точной.

— Ты чего такой кислый, брат? — Тошка, через стол, Антону. — Михалыч опять на голову сел?

— Не. Просто недосып. Третью неделю.

Валера, поверх пива:

— Сисоп живёт, пока не спит. Ты сисоп, Антон. Терпи.

Смех.

После того звонка Михалыч позвал его наверх через два дня. Коротко. Без подвала, без ротапринта.

— Про пятницу понял. — Понял. — Железо смотри дальше. Линию тоже. — Понял. — В макеты без меня не лезь. — Понял. — Второй раз я спрашивать не буду.

Конверт лёг рядом с газетой. Подвал оставили. Линию тоже. Значит, узел пока жив. Не выгнал. Просто держит под рукой.

Кухня тёти Гали в Барнауле, девяносто четвёртый, зима. Дядя Ринат за столом, чашка чая, руки рабочие, под ногтями мазут или земля, не разобрать. Говорит негромко, поверх чая: «Понимаешь, Антошка, сон — это не лень. Сон — это когда тело собирает себя обратно. Если не собирает — значит, не умеет».

Синий прямоугольник. Пустой. Антон допил глоток. Обивка скамьи продавилась под ним мягко, кожзам скрипнул. За спиной беззвучно мерцал уже стадион: мокрый зелёный прямоугольник, мелкие бегущие фигурки, камера то уходила в поле, то поднималась на трибуны.

Может, этот вечер — мой.

Дверь открылась, и вошёл Тимур. Антон увидел его первым. Невысокий, в тёмной ветровке, с туго набитым рюкзаком. На лице — сутки без сна и долгая дорога. Глаза красные, но улыбка настоящая, широкая. Ветровка мятая, один карман расстёгнут, лямка рюкзака подшита суровой ниткой. Тимур всё чинил сам. В этом был весь Тимур: не жаловался, не просил, делал.

Тимур подошёл к среднему столу. Ленка из-за стойки махнула:

— Привет, Тимур!

— Якшы, Лен, сейчас подойду.

Сел рядом с Антоном. Рюкзак под стол, ветровку на колени. Руки потёр, то ли замёрз, то ли привычка. Под глазами круги, но движения точные, собранные. Тимур не размякал от усталости. Усталость делала его компактнее. Он двигался экономно, как человек, который давно научился не тратить лишнего: ни денег, ни сил, ни слов.

— Брат, я только что с поезда. Сидячий вагон. Три раза пересаживался, ехал через Кинель. У меня в кармане один билет на метро и весь багаж — вот этот рюкзак.

Короткая улыбка. Сквозь усталость. Тимур всегда так улыбался: сначала глаза, потом рот, потом сразу к делу.

— Рад тебя видеть.

— Ты зачем в Москве? — Антон. — Мне Тошка говорил, ты в Казани.

Тимур ответил ровно, словно перечислял факты без драмы. Голос не дрогнул. Руки лежали на столе, ладонями вниз.

— Мать в больнице. Операция в четверг. Я сюда, потому что в понедельник на работу в общаге, а оттуда ей слать выгоднее. Из Казани не хватило бы на лекарства. Тут зарплата больше. Иначе — юк.

Пауза. Тимур посмотрел на свои руки. Потом поднял глаза.

— Как бы так, братишка. Её надо поддерживать. Я высылаю каждый месяц, что могу.

Тимур замолчал, провёл большим пальцем по костяшкам левой руки и тихо, почти про себя, сказал:

— Без, без, без идек.

Антон когда-то спросил, что это значит. Детское: сказал — и дальше молчи. Тимур так собирал себя обратно.

Он сказал это просто, без надрыва, как отчёт: есть проблема. Решение стоит денег, и деньги зарабатываются здесь. Маршрут рассчитан. Тимур жил по маршруту.

Антон подумал: Тимур шлёт матери деньги. Каждый месяц. Я — нет. Мать в Барнауле. Три недели без звонка. Какое сегодня? Девятое октября. Последний раз звонил ещё в сентябре, в те несколько тихих дней. С тех пор — тишина. То ли дорого, то ли ей неудобно просить. Тимур, с одним жетоном в кармане и рюкзаком, подшитым суровой ниткой, высылает. А я, с четырьмя сотнями долларов в системном блоке, — нет.

— Братишка, держись, — сказал Антон вслух. Пустое, неудобное, и он это понимал, но ничего лучше не было.

Тимур кивнул:

— Держусь. Ты пиво будешь? Я поставлю.

Встал, пошёл к стойке. У стойки Серёга полуобернулся, узнал Тимура, хлопнул по плечу. Антон видел их в профиль: Тимур маленький, тёмный, ветровка; Серёга выше на голову, свитер с «SU.HACKER», рюмка в руке. Два человека, которые рады друг другу. Без расчёта. Просто рады.

Август девяносто восьмого, сисопка в другом баре на Преображенке. Не «Лесоруб», какой-то другой, которого уже нет. Серёга, поддатый, рассказывает про девяносто третий: как он первый раз увидел на «Роботроне», который стоял у отца дома, фидошную почту. Детали Антон не запомнил. Запомнил только, что Серёга смеялся. Тем же смехом, низким, из живота. И что от смеха казалось: всё будет нормально. Хотя бы здесь.

Тимур вернулся с двумя кружками. Одну поставил перед Антоном. Пена стекла по краю на пальцы Тимура, он вытер о ветровку, не поморщившись.

— Кислое, — сказал. — Нормальное.

— Для «Лесоруба» нормальное, — подтвердил Антон.

— Ну, рассказывай, что у тебя с лицом. Ленка сказала, ты как труп.

— Когда сказала? — Антон, не сразу. Голос ровный, но внутри вздрогнул: Ленка видела. Ленка не просто видела — сказала Тимуру. Ленка никогда не говорила лишнего. Раз сказала Тимуру — значит, хотела, чтобы Тимур спросил. Потому что Тимура Антон не пошлёт.

— Только что, у стойки. Я спросил, как народ. Она говорит: «Антон пришёл. Выглядит неважно». У Ленки «неважно» — значит, ты реально плох.

Антон отшутился:

— Ленка врачит всех. Она в лаборатории работает, ей привычно.

— Привычно, — Тимур кивнул. — Она мне ещё сказала, что ты похудел. Я не заметил. Но Ленка замечает.

Смех за столом. Кто-то из незнакомых добавил: «Ленка всех замечает, это факт». Ленка из-за блокнота подняла руку с сигаретой, не оборачиваясь: «Слышу». Ещё смех.

Тошка поднял палец:

— А ты, Тимур, в поезде что-нибудь читал? А то Валера считает, что Пелевин свихнулся.

— Я не свихнулся, — Валера хмыкнул. — Я говорю, что «Поколение П» — это не роман, а диагноз. Я читаю и узнаю людей. Вот Серёга — он из этого поколения. Я из этого поколения. Мы все из этого поколения. Только мы по подвалам сидим, а Пелевин нас не заметил.

— Потому что мы в подвалах, — сказал Тошка. — Пелевин про рекламщиков, а мы модемы крутим за бесплатно. Какой из нас роман?

— Нормальный, — Тимур, помолчав. — Про людей, которые по ночам не спят, чтобы у других письма доходили. Бесплатно. На своей линии. За свои деньги. Это же ненормально, если подумать. Это и есть роман.

Пауза. Валера посмотрел на Тимура, потом на кружку, потом обратно.

— Нет, — сказал, — это не роман. Это мы. Это нормально. Стругацкие раньше нас увидели. Зона, брат. Институт сверху думает, что знает. Не знает.

Тошка щёлкнул зажигалкой и продолжил, переключившись на байки:

— А помните самозванца из SU.SCIENCE?

— Которого? — кто-то из стариков подался вперёд.

— Из девяносто седьмого. Человек, который полгода вёл конференцию как эксперт по ядерной физике. Цитировал журналы, ссылался на какой-то институт в Черноголовке, отвечал на вопросы с таким авторитетом, хоть диссертацию пиши. Все верили. Оказался школьник из Самары. Одну научно-популярную книжку прочитал, и всё.

— Кто раскрыл? — Тимур, заинтересовавшись.

— Кто-то из питерских. Проверил ссылку на «журнал», журнала не существовало. Школьник сознался на второй день. Написал себе в ориджин «физик-ядерщик», и поверил. И мы поверили. Потому что кто проверяет?

Смех за столом. Ленка, не отрываясь от блокнота, хмыкнула.

Антон не смеялся. Мысль пришла тихо, без приглашения:

Подожди. Ему написали, кем быть. Первая строка, роль — и он пошёл играть. Не потому что он это, а потому что ему так написали. Школьник в Самаре знал, что он не физик. А мой калькулятор? Знает ли он, что он не то, чем его назвали?

Мысль не развилась. Антон не сделал вывода, не додумал, не оформил. Мысль легла, как файл, который скачал и не открыл.

Валера поверх пива поднял голос:

— А вы баксы к двухтысячному запасли? Что, нет? Ну вы и ламеры. Через три месяца будете пеплом на морозе, когда банкоматы встанут и холодильники отключатся.

Тошка, не отрываясь от кружки:

— Ламеры-рулезы, Валера. Я в банкомат не хожу. Я в подвале живу. У меня там рубильник свой, модем свой и консервы на полке.

Смех за столом.

Антон смотрел на них. Если бы они знали. Калькулятор о двухтысячном ни разу не дёрнулся. Значит, банкоматы не встанут и холодильники не сдохнут. Тошкины консервы не понадобятся. Валерины доллары тоже. Но сломается другое. Не так громко, не так смешно. И это другое сейчас смеётся в этом баре, пьёт пиво из керамических кружек и спорит про Пелевина.

Тимур рядом рассказывал Валере про поезд. Про сидячий вагон Казань — Кинель, про вторую электричку — опоздала на сорок минут, без отопления, про третью — уже стоя. Про соседа, который храпел так, что у него с верхней полки выпала сумка прямо на голову проводнице. Проводница сказала слово, которое Тимур не стал повторять, а только показал жестом: длинное, многоэтажное, с надстройками и подвалом. Сосед проснулся, извинился, и тут же заснул обратно. «Стоя спать я научился на втором курсе, — добавил Тимур. — Главное — прислониться к стенке и не думать». Валера захохотал. Тошка хлопнул по столу. Антон кивал. Нормальные люди. Нормальный вечер.

В углу зрения вспыхнуло зелёное.

Антон замер. Рука с кружкой остановилась на полпути ко рту. Полсекунды. Он зафиксировал, поставил кружку. Ровно. Не расплескал.

Сисопка — последнее тёплое место в городе. И я сейчас его испорчу.

Зелёное. Не синее, не пустое. Зелёное. Оператор вышел из паузы. Шестнадцать дней тишины закончились. Оператор прислал новое задание. Агент послушно вывел текст прямо перед глазами, и тот повис в воздухе, вот здесь, посреди бара, среди людей, среди стаканов, среди дыма, среди Земфиры из колонки. Зелёный текст. Новое задание:

ЗАДАнИЕ:

Инфильтрация телекоммуникационной сети через крупный узел. Цель: получение доступа к высокой пропускной способности сети. Тип узла: банковская телефонная многолинейка, от восьми до шестнадцати линий на один номер. Время: текущий вечер. нейтральный социальный контекст допустим.

Нейтральный социальный контекст.

Нейтральный.

Нейтральный. Слово из другого языка. Из мира, где людей в баре можно назвать «социальным контекстом» и этим всё объяснить. Тошка щёлкал зажигалкой. Ленка писала в блокнот.

Антон перестал дышать. Не специально. Тело решило само. Две секунды, три, четыре. Вдох. Тихий, через нос. Лицо не изменилось. Руки на столе, вокруг кружки. Маска на месте. Он научился надевать её за три недели.

Банковский модемный пул. Шестнадцать линий на один номер. В этом баре есть один человек, который умел собрать такой пучок линий. Один. У Серёги на работе. Та самая. Шестнадцать линий на один номер.

Серёга. Серёга. Серёга.

Только не Серёга.

Антон оглянулся. Серёга стоял у стойки, спиной к залу, рукой махал кому-то из стариков: «Да иди ты, не верю!» Смех. Тот самый, низкий, хрипловатый, из живота. Антон его узнал бы из сотни других. Этот смех он помнил с девяносто седьмого, когда Серёга впервые пришёл на такую же сходку и рассказал, как его кот сел на клавиатуру, и почта поехала набок. Серёга смеялся тогда так, что пиво выплеснулось из кружки. Серёга смеялся и сейчас. И не знал. Не мог знать.

Текущий контекст анализируется. Доступные кандидаты: 1. Сергей, банковская многолинейка. 2. не идентифицировано.

— Заткнись, — сказал Антон вслух. Слишком громко.

Тимур обернулся:

— Что?

— Нет. Ничего. Я себе, — Антон провёл рукой по лицу, — задумался.

— Ага, — Тимур усмехнулся. — Уже со своим модемом в голове разговариваешь. Сисоп живёт, пока не спит.

Ленка вернулась от стойки. Пачка сигарет в руке. Новая. Села рядом с Валерой, не с Антоном. Открыла блокнот, начала писать. На Антона бросила один взгляд. Короткий, точный. Антон понял: она что-то заметила.

В углу зрения мигнул синий:

Субъект женского пола. Визуальные индикаторы стресса: тремор рук, круги под глазами, сутулость, микровыражения усталости. Вероятный индикатор хронического стресса. Запрос на уточнение?

Нет. И отвянь от неё.

Он знал, что Ленка не в порядке. Знал раньше, до Агента. Агентова аналитика — подтверждение того, что он уже видел своими глазами. Тремор рук: видел. Круги под глазами: видел. Похудела с лета: видел. Три смены, мать, коммуналка, модем на столе рядом с медицинскими справочниками. Агент не нужен, чтобы это заметить. Нужен был только взгляд. Антон смотрел и молчал. Потому что помочь не мог, а сочувствие Ленка не принимала. Не из гордости. Просто привыкла тащить всё сама.

Прошлая сисопка, Ленка у кого-то на кухне. Антон спрашивает: «Как твоя мама?» Ленка молчит две секунды, потом говорит: «Тянем». Тогда он решил, что речь про мать. Сейчас понимал: не только. Про мать, про неё саму, про всю их жизнь на честном слове.

Антон взял пиво, сделал глоток. Долгий. Заставил себя дышать ровно. Лицо нормальное. Плечи расслаблены. Он даже откинулся на спинку скамьи, кожзам скрипнул. Показывая всем видом: расслаблен, всё в порядке, сижу с друзьями, пью пиво, нормальный вечер. Это была работа. Маска. Он стал хорош в этом за три недели.

Внутри он уже посчитал. Серёга. Сегодня. Водка на столе. Транс. Данные. Кровь. Цепочка действий: подойти, поговорить, подлить, напроситься посмотреть модем, дождаться момента. Расчёт занял три секунды. Тело уже знало порядок. Руки помнили клавиатуру. Глаза помнили экран. Нос помнил кровь.

Серёга у стойки хохотал в третий раз за пять минут. Бармен наливал ему ещё. Серёга стукнул ладонью по стойке, его жест, когда ему правда смешно. Рюмки звякнули.

Антон встал.

— Пойду поздороваюсь.

Тимур кивнул:

— Давай. Серёга соскучился.

Антон пошёл к стойке. Восемь шагов. Посчитал, потому что считал всегда, а потом заставил себя перестать. Считать нельзя. Не сейчас. Не здесь. Не этого. Ноги несли ровно, привычно. Мимо стола стариков: кто-то из них говорил что-то про какую-то эху, другой ел вторую сардельку. На столе стариков стояла початая бутылка водки, рядом хлеб и шпроты из банки, прямо на газете. Газета «Московский Комсомолец», двухдневная. Мимо игрового автомата с жёлтым экраном, который тихо гудел вхолостую. Мимо вешалки с куртками: одна упала, никто не поднял. Антон шёл, и каждый шаг вёл его к стойке, к Серёге, к водке, к тому, что он собирался сделать. Восемь шагов. Семь. Шесть. Не считай. Пять.

Серёга обернулся. Увидел Антона. И лицо его изменилось, стало открытым, мягким, пьяным, радостным. Обнял одной рукой, тяжело, неуклюже, с той тёплой неловкостью, с которой обнимают на сисопках. От Серёги пахло пивом и крепким табаком. Свитер мягкий, растянутый. Антон на секунду почувствовал его плечо под тканью. Кость и тепло.

— Брат! Ты куда пропал? Я думал, ты помер.

— Почти, — сказал Антон, и голос вышел нормальный. Ровный. Правильный. Голос человека, который рад видеть друга. И он был рад. В этом самое паршивое. Радость была настоящая. Не маска. Антон стоял у стойки с Серёгой, и ему было хорошо. И одновременно он знал, зачем подошёл. Две вещи помещались внутри одновременно, и ни одна не мешала другой. Это пугало.

— Ну давай не помирать. Водки?

— Водки.

Серёга достал из-под стойки свою бутылку. Дешёвая, с криво наклеенной этикеткой. Налил в рюмку, полную, до края. Протянул.

Антон взял. Рука не дрожала. Лицо спокойное.

— Как на работе? — спросил Антон.

— Нормально, — Серёга отмахнулся. — Банк работает, всё крутится, начальство не лезет. Я им модемный пул ещё прошлым летом собирал, шестнадцать линий на один номер. До сих пор довольны. Сисадмин, который делает так, чтобы ничего не ломалось, для начальства невидим. Меня устраивает.

Шестнадцать линий. Антон услышал и не показал. Шестнадцать.

— Ну, за вечер? — Серёга поднял рюмку.

— За вечер.

За спиной Серёги — полка с бутылками, телевизор без звука, стена с расписанием футбольных матчей на тетрадном листке. Обычный бар. Обычный вечер. Друг напротив. Друг, который только что сам назвал количество линий, и не подозревал, что это число только что стало приговором.

Рюмки сошлись со звоном. Коротким, чистым, стеклянным. Антон запомнит этот звук на всю жизнь, хотя ещё не знает, что запомнит. Выпил. Водка прошла горячо, привычно, до желудка. Серёга крякнул, вытер губы рукавом свитера. Поставил рюмку, перевернул вверх дном на стойке. Выпил до конца.

Водка обожгла горло и осела в животе горячим пятном. Антон закусил хлебом — бармен, не спрашивая, поставил блюдце с нарезанным чёрным хлебом и огурцом. Огурец малосольный, из банки. Хлеб плотный, чуть черствый. Нормально. Всё нормально. На заднем плане кончился первый тайм, пошёл перерыв: студия, реклама, снова студия. Звук по-прежнему держали на минимуме. Перерыв. Просто шум между двумя рюмками.

Серёга налил ещё. Рассмеялся чему-то: бармен ворчал у стойки, что из-за Лужников опять полгорода перекрыли и потом все разом полезут в метро. Серёга захохотал тем смехом, низким, из живота, от которого рядом хочется жить. Бармен тоже улыбнулся. Привычно. Барменам «Лесоруба» эти завсегдатаи были знакомы: смеются громко, платят честно, уходят поздно.

Внутри Антон уже был за терминалом. Уже в трансе. Уже с кровью на верхней губе. Вечер только начинался, а Антон уже закончился.

Серёга не знал, что число уже сказано вслух. Шестнадцать линий. Этого хватило. Антон поднял рюмку выше. И выпил.