—

Все истории – это истории о призраках

На охоте

Проливные дожди

Колумбийские галстуки

Треснувший череп

Старый город Сан-Хуан был нашим домом. Туда мы отправлялись, чтобы хорошо провести время. Там мы выпивали и веселились. Мы приходили туда и смеялись, спорили, даже проливали свою кровь на его улицах. Или пускали кровь другим. Когда случалось последнее, мы знали: велика вероятность того, что это место уже не раз видело кровь. Мощеные улицы Старого города дышали историей. Колониальные дома – некоторые в руинах, в некоторых живут, многие переделаны под бары, столовые и магазины для туристов, под продажу масок Вехиганте [20], маленьких бутылочек рома, футболок и всего, на чем только можно разместить изображения лягушек coquí или пуэрториканского флага, – были напоминанием об испанцах, которые захватили остров и навязали нам своего бога, свои законы, свои архитектуру и язык.

По этим улицам тек устойчивый поток гринго, облаченных в бриджи и цветастые рубашки, они выгружались из своих круизных лайнеров и заполняли наши бары своей загорелой кожей и высокомерным отношением к нам, напоминая, что мы все еще колония и ничего не можем с этим поделать. И несмотря на все это, мы любили Старый Сан-Хуан. Это место было полно призраков и воспоминаний. Это место создало нас.

Мы вполне удобно устроились в полноприводной машине Хавьера. Хавьер и Бимбо сели спереди. Таво, Пол и я уселись на заднем сиденье. Втиснуться в машину всегда было трудновато, потому что Бимбо был крупный чувак, а я в этом смысле не очень ему уступал.

В школе я много лет играл в бейсбол, но потом кое-что… заставило меня бросить это занятие. В средней школе я занялся баскетболом, но один парнишка пытался подобрать мяч после отскока и упал на мою правую коленку. Мне проводили сеансы физиотерапии, и последние несколько игр нашего сезона первого года я провел на скамье запасных. На физиотерапии мы много разгибали ноги, делали жим ногами, а потом – приседания, оттого мои ноги выросли. Мне это понравилось, и потому я оставил баскетбол и занялся поднятием тяжестей, чтобы развить и остальные части моего тела.

Хавьер во время езды не включал радио. Стука дождя по крыше машины хватало, чтобы отвлекать наши мысли. Ходили слухи о приближающемся шторме.

Ехать нам было недалеко. Когда по мосту Дос-Эрманос мы въехали в Старый город, я понял, что с той секунды, как мы сели в машину, никто из нас не произнес ни слова. В салоне стояла та легкая тишина, которая накапливается, когда друзья много времени проводят вместе, но в данном случае тишина имела другой характер. Она не напоминала тишину в машине перед «Эль Параисо Азия» – ту тишину, в которой таится что-то.

Мы оставили машину в парковочном гараже «Донья Фела». «Лазер» – тот клуб, где застрелили мать Бимбо, – находился в двух кварталах от гаража и на той же улице калле Ковадонга. Как только мы захлопнули двери и разбились по парам, Таво и Пол начали вспоминать о том вечере, когда нас выкинули из одного бара за то, что мы устроили там потасовку, но все опять замолчали, едва мы вышли из гаража под дождь.

Мы рысцой поспешили к «Лазеру», держась ближе к домам – там меньше капало. Мы все были напряжены, слишком насторожены. Хавьер все время покачивал головой, как делал всегда, если беспокоился, а Таво то и дело доставал телефон и проверял его, хотя ему никто не звонил и не писал. Каждый раз возвращая телефон в карман, он сначала вытирал его о джинсы. Бимбо тоже помалкивал, но то, как он спешил к месту назначения, шел, наклонив голову, говорило о его решимости.

Когда я посмотрел на Пола, он уже смотрел на меня, словно пытаясь установить со мной зрительный контакт и задать вопрос, который так и не сорвался с его языка. Он постоянно возвращал руки в карманы джинсов, потом доставал их, проводил ладонями по лицу и волосам, а потом снова засовывал в карманы. Я пытался понять, что его беспокоит, – он мог нервничать, прикидывая, чтоˊ может пойти не так, быть раздражен дождем, а мог и просто волноваться – что скажет Синтия, если узнает о его участии в этом деле.

Из входной двери «Лазера» лились звуки реггетона, а когда в зале скапливались в избытке гринго, то слышалось немного бачата, а время от времени техно и хип-хоп – весь репертуар клуба. Звук контрабаса напоминал сильное сердцебиение, которое оживляло улицу. Я чувствовал эти вибрации всей грудью.

Перед дверью стояла небольшая ломаная очередь, потому что люди искали укрытие от дождя под маркизами и у входов в другие заведения, теперь уже закрытые. У двери прямо под черной виниловой маркизой с надписью «ЛАЗЕР» стоял тощий, коротко подстриженный смуглый парень в черных джинсах и черной футболке, он быстро проводил миниатюрным металлоискателем по пояснице входящих клиентов и бегло просматривал их документы, прежде чем впустить внутрь. Мы встали в очередь.

Я старался не смотреть на пол при входе. Я считал, что кровь Марии давно отмыли, но тротуар, ведущий к двери, не был прибран, и я волновался – вдруг увижу темное пятно или что-то такое. Я вспоминал ее широкую улыбку на фотографии в Диснейленде – той фотографии, которую принесли на поминки, этой улыбкой она встречала меня каждый раз, когда я приходил в ее дом. Я пытался скормить своему мозгу что-нибудь хорошее, но перед моим мысленным взором маячили те два пятна на ее мертвом лице, места пулевых отверстий, замазанные каким-то составом, слегка просевшим. Что, если Мария пыталась убежать и упала ровно на том месте, где сейчас стою я?

Моя абуэла умерла двумя с половиной годами ранее, но перед ее смертью я проводил с ней много времени. Она была bruja [21]. Ванную в своем доме она заставила свечами, и пользоваться ею запрещалось, потому что там жили духи. Когда мы проезжали мимо кладбища, она непременно начинала бормотать какие-то странные молитвы, потому что, как говорила она, тут шастают мертвецы.

А еще она рассказывала мне страшные истории, которые заключала словами: Todas las historias son historias de fantasmas. «Все истории – это истории о призраках». От этого воспоминания мурашки поползли у меня по спине, несмотря на жару и на пар, в который превращались падающие на землю капли дождя. Я отчетливо ощущал присутствие призрака Марии и вдруг перестал понимать, что мне делать с моими ногами.

Мы потихоньку двигались вперед к последней маркизе перед «Лазером» и говорили о триплетах [22]. Минуту спустя чувак у дверей движением руки подозвал нас. Бимбо подбежал первым и встал напротив тощего чувака. Он достал свое водительское удостоверение, показал дежурному и вытянул руки в стороны. Парень едва ли взглянул на его удостоверение. Он провел детектором по правому боку Бимбо, потом по левому и быстро пропустил его внутрь. Ту же операцию он проделал со всеми нами. Когда мы все оказались внутри, Таво наклонился к Бимбо и спросил про чувака у дверей – он тот же самый, мы его видели, когда проезжали мимо прежде? Бимбо кивнул.

Было уже поздно, и хотя из-за дождя некоторые потенциальные посетители решили остаться дома, зал внутри был почти полон. Между баром и площадкой для танцев двигалось около тридцати тел. У всех был усталый вид. Судя по некоторым из них, они пытались получать удовольствие от жизни, но у них это категорически не получалось. Клуˊбы всегда напоминают мне о том, что все мы – грустные животные, которые ищут что-то такое, что подняло бы нас из грязи, в которой мы живем, и привело к мысли о том, что жизнь на земле стоит того.

Мы подошли к стойке бара и заказали для всех «Медалла» [23]. Пуэрто-Рико это вам не Штаты. Взрослым здесь ты становишься, когда получаешь водительские права в шестнадцать лет, а с восемнадцати уже можешь покупать алкоголь на законных основаниях. Конечно, быть колонией – это сущее говно, но женщины у нас могут делать аборты, не опасаясь попасть в кутузку, и выпивать нам разрешается раньше, чем ребятам в Штатах, так что, думаю я, не все сражения мы проиграли.

Мы вдавили локти в стойку бара и сели. Хавьер подался вперед, и мы все наклонили к нему головы, насколько это было возможно. Перекрикивая музыку, он рассказывал нам о жизни в Маягуэсе. Ему нравилась та свобода, которую дарует собственное жилье, и возможность посещать занятия только с понедельника по четверг. Домашними заданиями, как он сказал, не слишком нагружали, а вот двухчасовую вечернюю езду по четвергам до родительского дома и обратно вечером по воскресеньям он ненавидел. Он сетовал на стоимость бензина и шутил с Полом, рассказывая ему, что каждую неделю привозит домой белье, чтобы мать постирала его.

Когда Хавьер закончил, Таво наклонился ко мне и спросил, почему я до сих пор не живу с Наталией. Таво с Наталией были добрыми друзьями, и он не испытывал ни малейшего сомнения в том, что она – моя любовь до гроба.

– Чувак, эта женщина может изменить твою жизнь, – проорал он мне в ухо, отчего моя барабанная перепонка чуть не сошла с ума. – Она трудяга, она ответственная и с головой на плечах. Ты будешь последним долбаным идиотом, если упустишь ее, и ты сам прекрасно это знаешь.

Таво напропускал много занятий, пока его родители метались между Нью-Йорком и островом, прежде чем все-таки осели здесь, а потому он был старше нас. Но мне он казался гораздо умнее, чем можно было предположить, словно частые переезды заставили его задуматься о жизни раньше, чем это случилось с нами.

Что касается Наталии, то я понимал правоту Таво. Я кивал. Но мне не нравилось много говорить о Наталии. Под ее воздействием я испытывал эмоции, которых не знал раньше, она навела меня на мысли о вещах, о которых прежде не задумывался. Я даже поежился при мысли о семейной жизни.

Каждый раз, когда Наталия говорила о программах, которые дают возможность нам вдвоем поступить на учебу в какой-нибудь американский университет и вместе уехать отсюда, мне казалось, что она хочет, чтобы я сделал выбор между ней и всем остальным, что я знал и любил. Я втайне надеялся, что она не попадет ни в какую программу и мне не придется принимать никаких решений. Из-за этого моего вероломства я чувствовал себя как последнее говно, но я игнорировал это чувство, как и многие другие неприглядные стороны жизни, когда нужно было разбираться со всем этим, пока мой мозг не съехал на какие-то другие вещи, требующие моего внимания.

Слово destierro переводится на английский как «изгнание», но этот перевод на самом деле не передает всех смыслов испанского слова. Приставка des означает «отказывать» или «противоположность» тому слову, которое идет за приставкой. Слово tierro происходит от tierra, что в этом контексте означает одновременно и «страна», и «земля», и «дом». Destierro означает отказ от собственного дома, твое отторжение от того места, которое всегда было твоим, быть с корнями выдернутым из собственной земли. На занятиях по истории, которым я уделял внимание в школе, я узнал, что у пуэрториканцев долгая история миграции, destierro, но каждый раз, когда они покидали остров, они становились кем-то другим. Пуэрториканец, родившийся в Нью-Йорке, остается пуэрториканцем, но при этом он еще ньюйоркец. Те, кто прожил жизнь во Флориде или Чикаго, еще какие-то другие, некий гибрид, в котором живет островная злость, а еще злость по отношению ко всему плохому, с чем они столкнулись и причиной чему был цвет их кожи, их чужеродность, хотя они и являются гражданами Америки.

Я не хотел становиться таким. Я хотел жить там, где родился, хотел исправить тот беспорядок, в котором я вырос. Покинуть остров для меня означало поднять руки, типа стать еще одним desterrado, живущим в ссылке в расистской стране, которая чертовски долго держит мою страну в статусе колонии и будет всегда относиться к нам как к гражданам второго сорта.

Я хотел быть с Наталией, но еще хотел быть здесь, с этими ребятами, пить пиво и искать неприятности на свою задницу.

Как-то раз я слышал чьи-то слова: чтобы покорить мир, не нужна огромная армия, нужны три или четыре чокнутых гнобаря, которые сильно тебя любят и готовы ради тебя на все. Эта четверка была моими гнобарями, нам оставалось только подмять мир под себя.

* * *

Час или около того спустя поток клиентов «Лазера» иссяк, и хозяева закрыли дверь и посадили рядом с ней внутри на табурет здоровенного черного чувака с бородой а-ля Кимбо Слайс [24]. Тощий чувак, который проверял наши документы, выключил свой металлодетектор, сказал что-то здоровенному мордовороту на табуретке, а потом прошел мимо нас в производственные помещения клуба. Он исчез в коротком коридоре, в который выходили двери туалетов.

Секунду спустя Бимбо сказал, что попытается поговорить с этим чуваком и узнать, не подрабатывает ли тот на стороне, и исчез в коридоре, ведущем во внутренний дворик, куда люди выходили покурить, подышать, поорать в телефон, чтобы не мешала музыка. Маленький патио был остатком тех времен, когда это сооружение было настоящим жилым домом, местом, где какие-то испанцы – а позднее богатые американцы – вероятно, курили толстенные сигары, а кровь колониализма тем временем пятнала их души.

Свет из патио хлынул в коридор, когда Бимбо открыл дверь, и погас, когда Бимбо закрыл ее.

– Надеюсь, этот тощий назовет ему имя или что-нибудь, потому что я хочу, чтобы это побыстрее закончилось, – сказал Пол. Голос его звучал ничуть не сердито, просто он проговорил эти слова быстро-быстро.

– Что с тобой за херня такая, мудила? – спросил я его, пытаясь нащупать идеальный баланс между тем, чтобы он услышал мои слова, невзирая на музыку, и тем, чтобы их не услышал никто другой. – Марию убили прямо перед этой гребаной дверью, когда она работала, а ты никак не можешь находиться здесь без своих сетований?

– Марию застрелили, потому что она продавала наркоту, а не потому, что она дежурила у двери, – сказал Пол. – Вы все должны помнить об этом. Те, кто ее убил, принадлежат к той категории людей, которые расстреляют тебя из машины на ходу и глазом не моргнут, понял? Ты же знаешь: на улице действуют уровни. Это совсем другой уровень, не наш.

Полу всегда было насрать на всякие уровни, последствия или что-то еще. Его устами сейчас говорила Синтия. Это встревожило меня. Меня взбесили слова этого сукина сына, потому что в них был резон. А еще они напомнили мне, что я хотел прийти сюда, но еще я думал о Наталии и о том, что ничуть бы не возражал, если бы Бимбо решил бросить свою затею. Может быть, я волновался. Может, был испуган. Может, Пол был прав, и это злило меня сильнее всего.

Таво положил руку на плечо Пола и заговорил, прежде чем я сам успел послать Пола в жопу.

– Мы это знаем, П, – сказал Таво голосом громким, но спокойным. – Помнишь, как ты решил, что тот тип, который работал с Синтией, начал волочиться за ней, мы тогда уничтожили его машину и так его напугали, что он больше не вернулся в офис? Это было глупо. Я что хочу сказать, мы на какое-то время искалечили его жизнь. Тебе просто нужно было успокоиться, но ты никак не хотел успокаиваться, и мы пошли с тобой. Такова жизнь. Мы здесь вовсе не потому, что нам этого хочется, мы здесь с Бимбо. То же самое он бы сделал – черт побери, не сделал, а делал – и для нас.

Пол кивнул, и в этот момент Бимбо засунул голову в дверной проем и мотнул головой к выходу. Мы допили пиво и пошли следом за ним.

Под открытым небом воздух прилипал к коже. Дождь немного ослабел, и мы на ходу ощущали, как от стен исторических зданий поднимается застоялый запах запеченной солнцем мочи. Перед нами, наклонившись вперед, шел тем же путем, что и мы, тощий чувак, дежурный по двери, он прижимался, насколько это было возможно, к стене, чтобы защититься от дождя. Я оглянулся. На улице были прохожие, все они шли быстрым шагом, но за нами никого не было.

Мы шли, обмениваясь шутками, коллективно – и подсознательно, – соглашаясь с тем, что, если мы будем идти следом за тощим, не говоря ни слова, это может вызвать у него подозрения. Он стряхнул воду с рук и, зайдя в парковочный гараж, стал подниматься по лестнице. Мы пошли следом. Он поднялся на третий этаж. Хавьер вытащил ключи из кармана. Просто компания друзей идет к своим машинам.

Тощий вытащил ключи с брелоком, и огни зеленой «Супры» вспыхнули красным, как глаза демона. Дождь усилился, все другие звуки тонули в шуме его непрерывного бормотания.

– Oye, primo [25], – окликнул тощего Бимбо и снова перешел на рысцу. Чувак остановился и повернулся. Лицо его было спокойно.

– Dímelo [26], – сказал мужик. Он, вероятно, решил, что Бимбо собирается что-то сказать ему о его машине. А может, он запомнил его как клиента «Лазера» и подумал, что Бимбо хочет заплатить еще раз.

Бимбо подошел к нему и спросил, не знает ли он Роберто.

– Роберто? – переспросил тощий. – Нет, – он стрельнул взглядом по остальной нашей компании и развернулся, собираясь сесть в машину. Бимбо подошел к нему и толкнул в спину. Сильно толкнул. Тот ударился грудью о машину и уронил ключи. Потом мгновенно развернулся, пытаясь засунуть руку под подол рубашки. Бимбо нанес ему хук правой. Удар не удался и пришелся по касательной в левый висок тощего, но этого было достаточно, чтобы его голова повернулась в мою сторону.

Рука тощего все еще была внизу, и он пытался вытащить из брюк подол рубашки. Я ударил его, попав в подбородок, потом подскочил еще ближе и лишил его малейшей возможности достать пистолет. От удара он щелкнул зубами, спиной уперся в дверь машины и слегка осел. Он был оглушен, но оставался в сознании. Он все же засунул под рубашку правую руку, и Бимбо ухватил ее и выдернул оттуда.

– Обыщите его! – сказал Бимбо.

Таво наклонился, провел руками по талии тощего и вытащил большой черный пистолет, очень похожий на тот, который Бимбо клал на грудь мертвой матери.

– Какого хуя! Что вы делаете? – сказал по-английски тощий. Вероятно, еще один выходец из Нью-Йорка или Флориды. Или, может, он просто услышал, что Бимбо говорит по-английски, и решил переключиться.

– На кого ты работаешь? – спросил Бимбо.

– Ты что еще за хер, чтобы меня спрашивать? – сказал мужик, в его голосе слышалась бравада, а я про себя точно знал, что не смог бы так держать себя, видя вокруг пятерых здоровенных мужиков. – Отпустите меня! – закричал он, пытаясь стряхнуть нас с себя. Но мы только крепче вцепились в него, прижали его руки к машине.

– Я сказал…

Таво прижал пистолет к щеке мужика ровно под правым глазом.

– Не орать, – сказал Таво. – Давай не будем терять головы, и ты через пять минут уедешь домой, договорились?

Дождь ревел, как зверь. Я повернул голову и увидел завесу дождя, падающего на землю. Метеорологи что-то говорили о приближающемся шторме, и это было не что иное, как пробный заход.

– На кого ты работаешь? – повторил Бимбо, не дожидаясь, когда мужик заговорит сам.

Тот посмотрел на Бимбо глазами, полными ненависти.

– Ни хера я тебе не скажу, ублюдок. Если бы твой шестерка не держал пистолет у меня под глазом, я бы надрал твою жирную жопу. Обе ваши жопы. Тебе нужны деньги? Возьми мои деньги!

Он двинул бедрами. Он думал, что мы хотим его ограбить.

Бимбо перевел взгляд на Хавьера и Пола.

– Возьмите его ключи и откройте багажник. Посмотрите, нет ли у него там баллонного ключа или чего-то в этом роде.

Пол не шелохнулся, но Хавьер нагнулся, поднял с пола ключи от машины и побрел к багажнику.

– Вот что теперь будет, – сказал Бимбо, глядя на парня, который снова пытался стряхнуть нас с него. Но мы с Бимбо держали его за руки, и его тощее тело осталось на месте. – Я тебя еще раз спрошу, на кого ты работаешь. Если ты произнесешь что-нибудь иное, кроме гребаного имени, которое мне нужно, то тебе будет больно. Потом я спрошу тебя еще раз. Мы будем делать это столько раз…

– Пошел ты в жопу! – сказал тощий. – ¡Ayuda! Me están asalt… [27]

Таво еще сильнее прижал пистолет к щеке этого типа, и тот заткнулся.

– Я же просил не орать, – проговорил Таво. – И нам твои вонючие деньги и на хер не нужны. Слушай внимательно и отвечай на вопросы, черт побери, и мы уедем отсюда.

Хавьер вернулся с коротким баллонным ключом в руке. Ключ больше походил на ломик, а не на знак плюс. Бимбо попросил Хавьера поменяться с ним местами и надежно ухватить руку тощего, которую сейчас обездвиживал он. Хавьер положил ключ на грязный пол и занял место Бимбо, а тот, убедившись, что Хавьер крепко держит руку, направился к ключу, лежавшему на полу, и поднял его. Она встал рядом с Таво перед тощим и снова спросил:

– Кто твой босс?

– Я уже сказал: пошел ты в…

ХРЯСЬ!

Бимбо быстро занес для удара баллонный ключ и шарахнул им по голове чувака. Удар был недостаточно силен, чтобы убить его, но силы вполне хватило, чтобы ошарашить меня и оглушить тощего. Через секунды из-под кромки волос на его голове потекла кровь, тоненькая струйка темной крови, которая словно не решалась скатиться ему на лоб. Он, казалось, потерял сознание на несколько секунд. А потом закричал.

Бимбо левой рукой закрыл ему рот, отчего голова тощего откинулась назад и ударилась о покатую крышу «Супры».

– Заткнись, бля! – сказал Бимбо, скрежеща зубами. – Если заорешь еще, я тебя так шарахну, что у тебя мозги вылетят через уши. Ты меня понял? А теперь скажи мне, на кого ты работаешь.

Я посмотрел на Бимбо. Говорят, что глаза – окна души. Если это правда, то душа Бимбо взяла отгул.

– Ни хера я тебе не скажу, толстожопый! Ты уже покойник. Вы все уже нахуй мертвы! – его взгляд бешено перескакивал с одного из нашей команды на другого, наконец они остановились на Бимбо, но он больше не кричал.

Теперь в голосе тощего слышался страх, так что он, видимо, внял угрозам. Мы превосходили его числом, лишили его оружия, к тому же он истекал кровью. Мы держали его, к его лицу был прижат пистолет, и он ничего не мог противопоставить этому. И несмотря ни на что, идиотское мачистское вранье, в котором он вырос, да обет молчания, которому его научила улица, блокировали его здравый смысл.

– Гейб, ты будешь посильнее этой сучки, – сказал Бимбо, посмотрев на меня. – Прижми-ка его руку к полу.

Я дернул его за руку – он сопротивлялся. На сей раз Бимбо замахнулся куда лучше – и ударил тощего снизу вверх в пах, отчего тот согнулся пополам и закашлялся. Мы с Хавьером воспользовались этим, уложили тощего на пол, заставили встать на четвереньки. Тощий постонал еще немного, сделал два глубоких вдоха, потом вроде пришел в себя. Он посмотрел на Бимбо, пробормотал что-то неразборчивое. Его угрозы сорвались с его языка маленькой струйкой крови и ненависти. Бимбо никак не прореагировал.

Потом тощий повернул голову и перевел взгляд с Бимбо на меня. Ненависть в его зрачках пронзила меня, я чувствовал ее внутри себя. Знание, что кто-то тебя убьет, если ему предоставится такой шанс, чувство странное. Тощий пытался освободить руку, но я крепко держал ее. Я контролировал все мое тело и те фунтов шестьдесят, что давили на него, каждый из этих фунтов я использовал, чтобы не дать возможность его раскрытой руке оторваться от пола. Хавьер пригвоздил к полу другую его руку, а Таво по-прежнему прижимал пистолет, только теперь не к щеке, а к затылку тощего.

– Хватит, Б, – сказал Пол. – Мы хотели только поговорить с…

– Заткнись нах, – рыкнул Бимбо. Он встал правым коленом на пол и развернулся всем телом к руке тощего, потом поднял обе мои руки, ухватил правое запястье ниже того места, за которое держал я, все эти движения вынудили нас немного переместиться. А потом, не спрашивая больше о том, кто босс тощего, Бимбо поднял баллонный ключ и ударил им по его пальцам.

Раздался звук удара металлом по полу. Бимбо ударил снова, и на сей раз я услышал хруст пальцев тощего. На мгновение время остановилось, словно звук второго удара убил что-то критически важное в мире и поместил всех нас в какую-то иную реальность.

Тощий молчал.

Звук баллонного ключа по полу все еще звенел в моих ушах.

Таво по-прежнему прижимал пистолет к голове парня.

Мы с Хавьером по-прежнему прижимали к полу его руки.

Дождь за стенами гаража обрел признаки живой твари, вознамерившейся потопить мир.

Тощий взвыл. Как и в предыдущий раз, Бимбо накрыл его рот ладонью, но сейчас крик был гораздо громче, и у всех нас были заняты руки, а потому крик рвался сквозь пальцы Бимбо и эхом отдавался от стен гаража.

– Заткнись, или я тебе вмажу еще раз, – сказал Бимбо.

– Блядь! Сюда кто-то идет! – сказал Пол. Мы посмотрели на него – он то и дело переводил взгляд с нас на лестницу и снова на нас.

Таво убрал пистолет от головы тощего, приподнял подол собственной рубашки, засунул оружие за пояс и отступил на шаг, чтобы фургон не мешал ему видеть лестницу. Мы молча ждали, глядя на Таво.

– Я никого не вижу, – сказал он.

– Клянусь, я там кого-то видел, – сказал Пол. – Какого-то чувака. Он пытался незаметно выглянуть оттуда.

Мы оставались неподвижными, ждали, когда Таво и Пол скажут что-нибудь еще. Они оба смотрели в сторону лестницы. Когда наши голоса смолкли, звук дождя стал казаться еще громче. Потом тощий издал какой-то чудной звук, и я понял, что он плачет. Меня удивило, что он не позвал на помощь, пока мы все думали, что кто-то идет сюда.

– Никого не видишь, П? – спросил я.

Пол отрицательно покачал головой, не поворачиваясь в мою сторону. Таво достал пистолет и снова приставил его к голове тощего.

– Кто твой босс? – спросил Бимбо тощего уже спокойным голосом.

– Папалоте, понял? – сказал мужик, умоляющим взглядом глядя на Бимбо. Под носом у него блестела сопля, а глаза были широко раскрыты и полны страха. – Я работаю на Папалоте. Блядь!

Пол издал шипение, подобное звуку сдувающегося воздушного шарика. Бимбо посмотрел на него, потом на меня. Папалоте – слово, которое в некоторых испаноязычных странах используется для названия «воздушного змея» – был наркобароном Ла-Перлы, центра наркоторговли Пуэрто-Рико. Он был нашей версией «Эль Чапо» Гусмана или Пабло Эскобара. Его имя называли после каждой бойни, учиненной в Сан-Хуане. Он стоял за совершенным тремя годами ранее тройным убийством в крупном отеле, и его имя гремело повсюду.

В прошлом году приписываемое ему кровавое побоище не сходило с заголовков новостей несколько дней. Девять человек в небольшой квартире. Из них две женщины, одна на восьмом месяце беременности. У всех убитых был так называемый «колумбийский галстук» – надрез под подбородком, куда пропускали язык. Они разрезали беременную и такую же операцию провели над плодом. Папалоте был настоящим чудовищем. А еще он входил в список подозреваемых каждый раз, когда федералы захватывали по несколько килограммов на пути в или из Майами.

Но он был неприкосновенным, какими бывают только те преступники, которые имеют неограниченную власть. Его никогда и нигде не видели. Он никогда не покидал Ла-Перлу. Но его руки были повсюду, а глаза видели всё. Это было плохо. Все равно что, прыгнув в лужу, обнаружить, что она глубже Марианской впадины.

Бимбо поднялся со стоном, а тощий продолжил рыдания. Стук дождя звучал как предупреждение.

– Все, линяем отсюда, – сказал Пол. Мы посмотрели на него. Он все поглядывал то на нас, то в сторону лестницы. Он сохранял спокойствие все это время, с самого начала не участвуя в избиении. Заговорил он, только когда ему показалось, что кто-то поднимается по лестнице, и это было на него не похоже.

– Заткнись нахуй и дай мне минуту, – сказал Бимбо и снова повернулся к тощему. – До тебя в дверях «Лазера» дежурила женщина. Ты знаешь, кто ее убил? – спросил Бимбо.

Тощий отрицательно покачал головой. Кровь из-под его волос текла теперь ручейком, разделявшим его лицо на две части. Смесь крови, слез и соплей выглядела ужасающе. Во мне проснулось сочувствие к нему и надежда, что мы вот-вот закончим это дело и он сможет заняться собой.

Бимбо сделал шаг назад и ударил тощего ногой в лицо. Его голова откинулась в сторону, но мы все еще не отпускали его. Он издал какой-то звук, который умер где-то в районе его горла, когда его голова дернулась. Бимбо снова сделал шаг и наступил на искалеченные пальцы тощего. Звук, который прозвучал на этот раз, был больше похож на влажный стон, чем на крик.

– Женщина? Ее звали Мария, – произнес Бимбо. – Она была моей матерью, – два последних слова были произнесены с хрипотцой. Скорбь сломала его голос. Он шмыгнул носом. – Ты знаешь, кто ее убил?

Тощий смотрел на Бимбо, и в его взгляде появилось что-то новое, кроме страха и ненависти. Не думаю, что для увиденного мной выражения есть какое-то название.

Бимбо провел пальцами у себя под носом и снова шмыгнул. Потом он откашлялся как человек, который ненавидит одолевающие его чувства.

– Я спрошу у тебя еще раз, чувак, и если ты не…

– Луисо, – произнес тощий. Бимбо уставился на него. – Я знаю только, что есть такой человек по имени Луисо. Он всем выдает оружие, когда они идут на дело. Может, он знает! Клянусь тебе, больше я ни хера не знаю о нем, – он вновь всхлипнул. – Отпусти меня… Пожалуйста.

– Еще чуть-чуть, – сказал Бимбо. – Где мне найти Луисо?

– Я… не знаю! Клянусь тебе. Бля буду, чувак.

– Телефон, – сказал Бимбо. – Ты знаешь номер его телефона? Или кого-то, кто знает?

Молчание, последовавшее за этим, было иным. Иногда вовсе не нужно уметь читать чужие мысли, чтобы определить, когда человек лжет, а когда говорит правду. Тощий метнул взгляд на свою искалеченную руку. Потом он опустил голову, но прежде посмотрел на меня.

– Да скажи ты ему уже, мужик, – сказал я, впервые обращаясь к нему. – Он же прикончит тебя этой херней, если не скажешь. – Я мотнул головой в сторону Бимбо с баллонным ключом в правой руке.

– Я не знаю… У меня нет его телефона, клянусь. Может быть, Тито знает, как с ним связаться.

– Кто такой Тито?

– Здоровенный мужик у дверей. Тот, который с бородой. Я видел их вместе. Больше я ничего не знаю!

– Отпустите его, – сказал Бимбо. Хавьер тут же отпустил тощего. Я продолжал держать его. Вдруг у него где-то припасен еще один пистолет?

– Отпусти его, Гейб, – сказал Бимбо.

Я посмотрел на его руку, которую все еще сжимал. Средний и безымянный пальцы чуть искривились и стали гораздо больше, чем были раньше. Кожа на них сильно покраснела, чуть ли на стала алой. Это была его правая рука, и он вряд ли сможет воспользоваться этой рукой в обозримом будущем. Я отпустил его руку и отошел.

Бимбо сделал шаг вперед и сказал:

– Эй.

Мужик посмотрел на него, чуть подаваясь назад, чтобы сесть на задницу. Левой рукой он прижал к груди искалеченную другую.

Бимбо занес над своей головой баллонный ключ и обрушил на лицо тощего. Это произошло очень быстро. Тощий издал какой-то звук, словно в глотку ему попало что-то, и он начал задыхаться и попытался защитить лицо руками.

– Блядь, – раздался чей-то голос. Где-то вдали ударил гром, звук которого приглушил стук дождя. Тощий шевельнулся, словно пытаясь удрать. Бимбо ударил его еще раз, отвернув голову в сторону. Руки не в силах остановить металл.

Бимбо ударил еще раз.

Тощий упал на правый бок. Его лицо превратилось в кровавый фарш, форма носа изменилась. Он пробормотал что-то, из его рта хлынула кровь, в ней я увидел два выбитых зуба.

– Что ты, блядь, творишь? – сказал Пол. – Уебываем отсюда, всё!

Бимбо будто и не слышал его. Он подошел вплотную к тощему, поднял ключ двумя руками и обрушил его на голову мужика сбоку. Раздался громкий звук удара и треск. Тощий дернулся. Край его левого глаза запал внутрь, веко закрылось. Его пробрала дрожь, как у бойца АБЧ [28], свалившегося от нокаутирующего удара.

Я не хотел находиться рядом с ним, но и двинуться с места тоже не мог. Я посмотрел на Бимбо, стоявшего с ключом в руке. Ключ взлетел вверх, словно бес вселился в Бимбо, завис на мгновение, как худшее из обещаний, и снова обрушился на голову тощего, словно меч какого-то ангела-мстителя.

– Ты… ты, блядь, убиваешь его, чувак, – сказал Таво голосом низким и хриплым.

– Ты слышал, чье имя он назвал? Если он опознает кого-нибудь из нас, мы все покойники, – сказал Бимбо. Он смерил нас таким взглядом, будто мы все идиоты, если не понимаем, почему он поступает так, а не иначе. – Вы, тупое мудачье, не знаете улицу так, как знаю ее я, так что заткнитесь.

На улице действуют уровни, мы всегда это говорили. Впервые мы сказали об этом, когда Бимбо поймали на продаже наркоты в первый раз. Мы повторили эти слова, когда его поймали во второй раз, и его выгнали из школы и не пускали, пока все мы и многие родители не пришли в школу и не потребовали от них провести юридическую консультацию и помочь в таком решении, которое не допускало бы его исключения. Мы говорили это каждый раз, когда ввязывались в какую-нибудь уличную драку, потому что знали, что надрать кому-нибудь жопу – лучшая гарантия того, что они в следующий раз к тебе уже не полезут, но, с другой стороны, это было еще и быстрое путешествие в гроб, если этот тип был чьим-то ребенком или родственником. Или если у него был крутой старший брат.

Мы говорили это каждый раз, когда кто-то из знакомых ребят пропадал, а потом узнавали, что они переехали в Штаты, чтобы спрятаться от тех, кто хочет его прикончить. Мы знали, что Бимбо знакоˊм с нравами улицы лучше нас, что он и родился на улице, спасибо его матери и дяде.

– Послушай, – сказал Пол, воздевая руки. – Я тебя понимаю, честно тебе говорю, но его убийство не…

Бимбо снова повернулся к тощему, который издал какой-то сдавленный звук, словно пришедший из какого-то ночного кошмара, и еще раз обрушил на него баллонный ключ. Раздался громкий треск. Теперь голова тощего сбоку была деформирована еще сильнее. У него была короткая стрижка, и я видел, что кости его черепа ушли внутрь, как и часть его глазного яблока.

Это напомнило мне куколок сестренки Бимбо, когда мы были детьми и я прятался в его доме от призрака моего отца. Мы воровали ее куколок и сжимали им головы, мгновенно превращая их в уродливых монстров. А потом мы ждали, сколько уйдет времени, чтобы вмятины исчезли, поверхность вернулась на свое место. Я знал, что черепные кости тощего не вернутся на прежнее место, Бимбо разъебал их в хлам.

Я собрался сказать, что нам пора уходить, но у Бимбо на сей счет было иное мнение. Он поднял баллонный ключ и еще раз ударил тощего, и еще, и еще. Кровь потекла из его глаз. Он перестал двигаться. Лужа крови уже подбиралась к моим кроссовкам, и я сделал шаг назад. Голова тощего превратилась в какую-то бесформенную массу. Из-под кожи и плоти под глазами выступали фрагменты кости, словно маленькие лодочки в океане крови.

– Блядь! В жопу все это, – сказал Пол. – Нужно уходить. Немедленно.

Таво положил руку на плечо Бимбо и оттащил его назад.

– Все, Бимбо, хватит, – сказал он. – Нужно уходить.

Я с трудом оторвал глаза от пола и перевел на грудь тощего. Он не дышал. Руки его не двигались. Никакие звуки не вырывались из его рта. Он был мертв.