—

Страшные истории

Темная фигура

Призрак на тротуаре

Отмщение

Револьвера недостаточно

Считается, что нельзя верить наркоманам. Это всем известно. Но иногда ты попадаешь в такое отчаянное положение, что твое доверие становится всего лишь еще одним плохим решением в ряду других. Может быть, единственной твоей возможностью.

Старый Сан-Хуан оставался позади, весь город был погружен в темноту, подобную ночи, и темнота эта тянулась далеко за пределы достижимости света фар. Я не мог думать ни о чем другом – только о рассказе про существа, обитающие за рифом. Мы все выросли под страшные истории. Некоторые повествовали о похищенных детях и страшных случаях – их рассказывали родители и бабушки-дедушки, чтобы остеречь нас и научить бояться мира. Некоторые сочинялись нашими друзьями с целью напугать нас ради смеха. Некоторые истории всегда в ходу, вроде истории про паренька, который погиб, переходя улицу, не посмотрев ни в одну, ни в другую сторону, про ученика в твоей школе, исчезнувшего таинственным образом, об одном ветхом доме, какие есть в каждом районе, его либо посещают призраки, либо он принадлежит ведьме. С годами реальный мир вытесняет эти истории из твоей головы. Но иногда эти пугалки находят тебя и снова вторгаются в твою жизнь. И когда это случается во второй раз, ты уже достаточно умудрен, чтобы знать: это не просто выдумки. Страх был нашим постоянным спутником, и мы падали до уровня новых для нас улиц.

– Ну, что теперь? – спросил Таво.

– Прямо сейчас? Ничего, – ответил Бимбо. – Развезу вас по домам и делу конец. Завтра найдем тебе пистолет и посмотрим, удастся ли нам найти Рауля. Если Генри сказал нам правду, то сделать это будет нетрудно.

– И что произойдет, если мы его найдем? – спросил я. Я боялся, что ответ известен мне заранее.

– Если мы его найдем, то возьмем с собой покататься и зададим ему несколько вопросов.

Страх делает с человеком странные вещи, а меня страх переполнял. Они знали, где я живу. Они убили Хавьера. Список всякой дряни, от которой у меня мороз бежал по коже, устойчиво рос с самого начала этого дела. У каждого есть свой компенсаторный механизм, у меня таким механизмом была ярость. Услышав эту свинячью чушь из уст Бимбо, я просто взбесился.

– Слышь, Б, ты бы лучше заткнулся, – сказал я. – Ты, бля, просто хочешь сказать, что ты – мы все – будем мучить его, а потом прикончим нахер. Верно я говорю? Ничего не перепутал?

Таво открыл рот, словно собираясь сказать что-то, потом закрыл его, не произнеся ни слова.

Наконец Бимбо заговорил.

– Именно это мы и собираемся сделать, Гейб, – сказал он. – Но ты не обязан присутствовать при этом, если не хочешь. Нет вопросов. Это же относится и к тебе, Т.

Мир рухнул, но плохое не прекращается только потому, что отсутствует электричество и вода. Мы должны быть подобны этому плохому, как и те плохие люди, что совершают дурные дела. Если мы не положим этому конец, то нас погибнет еще больше. Сколько времени у нас осталось до того, как они придут за Бимбо? За Таво? За мной? А что, если они вновь решат прийти за моей матерью? Что, если они следили за мной и теперь знают, где живет Наталия? Для спасения кого-либо из нас недостаточно молитв о том, чтобы призраки перестали нас преследовать, а одному Бимбо ни хера с ними не справиться, тут и к бабке не ходи.

– Я в этом деле с тобой, и ты это прекрасно знаешь, – сказал я. Мы слишком глубоко копнули. Зашли слишком далеко. Папалоте может прикончить нас в любой момент. Он может прикончить любого из тех, кого мы любим. Не делать то, что мы должны сделать, означает подписать смертный приговор моей матери. Я не мог это допустить. – Я с тобой с самого начала этого дела, и я останусь с тобой, пока мы его не закончим, но давай обойдемся… обойдемся без всякой этой херни. Ты должен ставить нас в известность о том, что мы будем делать.

– Не вопрос, старик, – сказал он. – Я вижу – ты волнуешься. Все написано на твоей страшненькой морде. Ты переживаешь за свою мать, да?

Он меня уел. Он нас всех уел. Я кивнул,

– С ней все будет в порядке, – сказал Бимбо. – Мы об этом позаботимся. Мы позаботимся о том, чтобы у всех все было в порядке.

Дальше мы ехали молча. Мир вокруг нас был пуст. Нам попалось несколько машин, и нигде больше не было света. Я воображал всех людей по домам, воображал, как они пытаются уснуть в эту жару или собираются вокруг крохотных радиоприемников, как это делаем мы с матерью. Я думал о том, сколько людей на этом острове готовятся творить зло. Нам не попалось ни одной полицейской машины с того момента, как Бимбо подобрал меня.

Никто не сказал ни слова, когда мы подъехали к дому с веве на дверях и кое-как нарисованными глазными яблоками на стене.

Когда Бимбо остановился перед моим домом, я был готов выпрыгнуть из машины. Я не перестал любить ни Таво, ни его, но сидение вместе с ними в этом мрачном потрепанном мире повлияло на мое настроение. Я хотел быть в объятиях Наталии, хотел, чтобы работал кондиционер, хотел слушать, как она сочиняет для нас будущее, которое получше настоящего, будущее где-то в других местах, там, где все работает по-настоящему.

Я открыл дверь, и Бимбо попросил меня принести ему спортивную сумку из багажника. Я поверить не мог, что он все еще возит это оружие с собой. Я с таким трудом всего одну-то штуку сумел пристроить у себя в шкафу, а он разъезжает по городу с целым арсеналом в багажнике. Это было опасно и глупо, но я решил ничего не говорить, потому что знал: что я ни скажу, оно приведет к еще более худым последствиям, чем мне хотелось. К тому же оружие у меня уже было, а потому, вынуждая меня принести ему сумку на площадке перед моим домом вместо того, чтобы сделать это перед домом Таво, он словно проверял меня на вшивость.

– Не, мы уже поиграли пистолетами в этом месте. Во второй раз тебя кто-нибудь может увидеть. Займись этой сранью попозже, – сказал я. Я предполагал, что Бимбо скажет что-нибудь, возразит, но он ничего такого не сделал.

Он только улыбнулся в ответ.

– Ты прав, Гейб, – сказал он. – Я заеду за тобой завтра, лады?

– Конечно, Б, – ответил я, уже двигаясь к своему дому и пытаясь взглядом выжечь граффити на дверях. Ничего из этого не получалось.

Я открыл дверь моего дома и, не оборачиваясь, вошел внутрь, потом услышал, как отъехал автомобиль Бимбо. А когда звук двигателя стих, мир накрыли звуки карибской ночи. Какофония насекомых просто оглушала. Эти звуки говорили мне о существовании целого дикого мира, который поглотит меня, если я предоставлю ему для этого малейшую возможность. Потом я услышал какие-то звуки, доносящиеся из мангровой рощи за домом, мучительный вой, не похожий ни на что слышанное мной прежде.

Несмотря на удушающую жару, волоски у меня на загривке встали торчком. Я подошел к маленькому оконцу на кухне, посмотрел в него. Полная чернота. Какое-то мгновение я думал, что, возможно, это Таво и Бимбо валяют дурака, а потому вернулся к входной двери, открыл ее и выглянул наружу. На улице темень не была такой непроходимой, потому что здесь, в открытом пространстве, не все поглощалось побитыми деревьями, а еще благодаря лунному свету, прорвавшемуся сквозь тучи.

У соседа на другой стороне улицы перед домом было два пальмовых дерева, теперь лишь два толстых кола пронзали ночь, а кроны были унесены ураганом. Даже в темноте я их узнал, но что-то там было не так. Рядом с пальмовым деревом, которое справа, тем деревом, что располагалось дальше от моей двери, было что-то. Я стоял, давая моим глазам возможность приспособиться к темноте.

Я понял, что смотрю на человека. Кто-то стоял перед моим домом, он не двигался и смотрел в мою сторону. Больше там никого не было, и машин на улице не было видно. К тому же время было позднее. И тут в моей памяти вспыхнул гробик на дверях нашего дома. Кто-то – а может, и несколько человек – пришел к моему дому посреди ночи и нарисовал эту дрянь на дверях, пока моя мать спала в доме. Кто-то подстерег Хавьера прямо перед его домом. Они выкололи ему глаза, и впервые я проникся надеждой от всего моего сердца, что, когда они делали это, он был уже мертв. Я об этом не думал прежде, и всем сердцем ненавидел то, что они сделали. Еще я ненавидел себя за то, что не подумал об этом раньше. И за то, что меня не было там, когда они убили Хавьера.

Я закрыл дверь и пошел в свою комнату за револьвером. Я вознамерился убить человека, который стоял там. Пусть это станет для них посланием.

Револьвер лежал точно там, где я его оставил. Когда я взял его в руку, он показался мне тяжелее, чем в прошлый раз, словно кормился моими намерениями. Какое-то странное чувство испытываешь, когда держишь в руке предмет, который в одно мгновение может уничтожить чью-то жизнь. Револьвер в руке напугал меня, но еще и немного улучшил настроение. Он был моей единственной защитой. Я вспомнил, что говорил Бимбо о необходимости каждый раз взводить боек, чтобы эта хрень выстрелила. Я решил сделать это, перед тем как открою дверь.

Подойдя к двери, я взвел боек. Щелчок при этом раздался гораздо более громкий, чем я ожидал.

Как только я открыл дверь, то понял, что человек исчез. Но совсем недавно он стоял там. Мне это не приснилось. Темная фигура. Вроде той, что я видел перед смертью отца. То место, которое только что занимала эта фигура, теперь превратилось в зияющую пустоту рядом с побитым пальмовым деревом. Я вышел наружу, огляделся. Я мало что мог увидеть в такой темноте, а потому прошел дальше.

Пройдя полквартала, я повернул к дому и увидел человека на тротуаре футах в десяти от меня. Он собирался убить меня? Если так, то почему он еще не сделал этого? У меня появилось такое чувство, будто я смотрю в глаза Смерти, и я знал, мой револьвер его не остановит.

Я сделал шаг вперед. Если этот человек собирается меня убить, то я хотел посмотреть ему в глаза и прошептать проклятия в его адрес за миг до смерти. Если же я его убью, то пусть последним, что он увидит в этой жизни, будет мое лицо.

Было что-то необычное в том, как он держит голову – чуть наклонив ее влево, и форма его плеч показалась мне знакомой. Я словно смотрел на силуэт какой-то знаменитой персоны или персонажа из мультика; самого его нет здесь, но в твоем мозгу есть все необходимое, чтобы заполнить недостающие части.

Мой мозг вскрикнул. Мои ноги переместились вперед, словно одержимые желанием узнать иную истину, чем та, что наполняла меня. Я сделал еще два шага и с такого расстояния обманывать себя и дальше уже не мог.

Это был Хавьер.

Но Хавьер не мог быть человеком на тротуаре, потому что Хавьер был мертв. Я видел перед собой призрака Хавьера.

Todas las historias son historias de fantasmas.

Сердце мое забилось так громко, что все звуки карибской ночи отошли на второй план.

В этом был какой-то смысл. Хавьер стоял передо мной, молчал и смотрел на меня. Потом я моргнул – и он исчез, на тротуаре больше никого не было, место, где он только что стоял, теперь опустело.

Иногда смотришь в лужу, и вода в ней вроде кажется чистой. А потом кто-нибудь наступит в нее, или машины проедут по ней, и всякая дрянь, что лежала на дне, всплывает и мутит воду. То же самое случилось с моими мыслями, словно кто-то взял очень длинную палку и взбаламутил весь мусор на дне моего мозга, той части, которая ради собственного блага расположилась слишком близко к сердцу.

Смерть Хавьера – его убийство – снова обрушилась на меня. Этого хватило, чтобы я немного согнулся. Та моя часть, которой я не мог управлять, наконец примирялась с его смертью, отламывая кусок моего сердца, который всегда принадлежал Хавьеру, и бросая этот кусок ему по другую сторону занавеса. А потом на меня нахлынула волна страха. Я испугался за мать. Я боялся, что потеряю Наталию, если буду настаивать на том, что хочу оставаться мудаком и принимать дурные решения. Я боялся, что мое будущее убежит от меня, если я не выйду нахуй вперед и не ухвачу его за рога, не ухвачу его теми самыми руками, которыми я держался за предыдущий этап моей жизни… и за револьвер мертвеца. Я боялся, что мои друзья закончат жизнь, как Хавьер. Я боялся, что граффити на моих дверях – это знак для Барона Самеди, и он обязательно придет за мной. Я боялся, что как-нибудь в ближайшее время войду в мою душную темную комнату и увижу там Барона Самеди, его выбеленное лицо, безумные глаза, уставившиеся на меня, известят меня о том, что он пришел, чтобы забрать меня в страну мертвых.

Печаль заполнила пространство, где прежде было все остальное. Я увижу Хавьера, но никогда больше не смогу его обнять. Мы никогда больше не отправимся на несколько дней за город. Никогда больше не услышим о мечтах вслух друг друга. Мой брат мертв, и то, что я видел его призрака, не вернет его, а значит, его явление было неслучайно.

Месть.

Эта мысль в своем окончательном виде вдруг пришла мне в голову, и песни боли завыли в ее венах. Месть. Это то, чего мы все хотели, и то, что нам было нужно сделать. Призрак Хавьера требовал отмщения, и мы должны были преподнести это ему.

Ярость позволила мне распрямиться и направиться к дому. Говорят, что ярость – это яд для души, но я думаю, она питает другие наши органы. Она может быть горючим для твоей души, но еще и кокаином для твоего призрака.

К тому времени, когда я дошагал до дома и вошел внутрь, моя ярость сдулась, а мысли замедлились. Только я успел вернуть револьвер в шкаф, как услышал еще один нечеловеческий вопль из мангровой рощи. Я должен был беречь аккумулятор телефона, а потому сел в объятиях ночи, напрягая слух, пытаясь услышать и опознать все необычное, все, что было чуждым обычной какофонии ночи в мангровых зарослях. В течение нескольких минут каждое насекомое казалось монстром, каждая лягушка выквакивала тоненькое предупреждение, каждый звук был знаˊком, обещавшим смерть, которая наступит только после, того как кто-то вырежет мне глаза.

Неожиданно я почувствовал, что одного револьвера мне мало.