Сорок восемь часов назад немецкая разведка активизировалась на его участке: группы по пять-шесть человек, с наступлением темноты, пробовали подойти к позициям, нащупать стыки, промерить глубину рвов. Сапёры Серебрякова отгоняли их огнём, но сам факт разведки означал одно: готовятся. И Павлов решил, что спать будет после.

Семь километров фронта. Рославльское шоссе, прямое, как линейка, уходящее на юг, к Рославлю, к немцам. По этому шоссе 47-й моторизованный корпус Лемельзена мог выйти в тыл всей Смоленской обороне. По этому шоссе прошлой осенью ездили грузовики с яблоками и зерном. Теперь по нему придут танки.

216-я стрелковая дивизия, шесть с половиной тысяч человек. Четыре дота, достроенных по записке Карбышева, с метровыми стенами, с бронезаслонками на амбразурах. Двенадцать МЛ-20, сто пятьдесят два миллиметра, на позициях за обратным скатом высоты 218. Четыре Б-4 Гущина, двести три миллиметра, позиции у Ракитни, в шести километрах за передним краем. По десять снарядов на ствол. Сорок снарядов. Сорок выстрелов, каждый весом в сто килограммов, и когда они кончатся, самое тяжёлое, что останется у Павлова, будут МЛ-20.

И ещё зенитные ракеты. Два дивизиона, прибывшие три дня назад по приказу Сталина. Развёрнуты за вторым дотом, замаскированы. Двадцать четыре направляющих на каждом, стволы задраны в зенит. Командир дивизиона, молодой лейтенант с фамилией, которую Павлов не запомнил, доложил кратко: готовы, ждём. Новое оружие, которого никто ещё не видел в деле. Павлов и сам не видел. Но Тимошенко по телефону сказал: «Береги их. И верь им.»

Рассвет шестнадцатого августа был розовым и тихим. Роса блестела на бруствере, и Колосов, рядовой-пулемётчик, тамбовский парень из пополнения, протирал ствол «Максима» тряпкой, которая когда-то была носовым платком. Рядом сидел Тимофеев, второй номер, рязанский, и ел хлеб с салом, макая в соль, которую держал в спичечном коробке.

В четыре сорок тишина кончилась.

Артподготовка. Немцы били всем, что имели: 105-миллиметровые гаубицы, 150-миллиметровые, миномёты. Земля ходила ходуном, воздух стал горячим и густым от пыли и дыма. Доты выдержали, для этого их строил Карбышев, для этого стены в метр. Траншеи пехоты пострадали сильнее: три прямых попадания в блиндажи второго батальона, семнадцать убитых, ещё до начала атаки.

Сорок минут. Потом огонь перенесли вглубь, на позиции артиллерии. МЛ-20, стоявшие за обратным скатом, были прикрыты от прямого наблюдения, но немецкие корректировщики уже нащупали их с аэростата. Снаряды ложились близко, слишком близко.

Серебряков позвонил с правого фланга:

— Пехота. До полка. За ними бронетранспортёры. Танков пока не вижу.

— Пусть подойдут на шестьсот. Огонь по команде.

Первая волна. Немецкая пехота шла цепями, густо, по три цепи одна за другой, бронетранспортёры сзади, пулемёты с бортов прикрывали наступающих. Грамотно, по учебнику, как они умели. На шестистах метрах доты открыли огонь. Станковые пулемёты, перекрёстный, по заранее пристрелянным рубежам. Первая цепь залегла. Вторая налетела на первую. Бронетранспортёр получил снаряд из ЗиС-3 и задымил, перегородив шоссе. Миномёты довершили: батальонные 82-миллиметровые, четыре трубы, по скоплению залёгшей пехоты. Через двадцать минут первая волна откатилась.

Пауза. Час. Павлов стоял на КП, в блиндаже на высоте 218, и смотрел в стереотрубу. За этот час немцы подтянули то, чего не было в первой волне.

88-миллиметровые зенитки. Три штуки, на механической тяге, выкатывали на прямую наводку. Павлов увидел их в стереотрубу, когда расчёты ещё разворачивали лафеты — крестообразные, тяжёлые, похожие на раздавленных пауков. Восемьсот метров от дотов. Павлов знал, что это значит. 88-миллиметровый снаряд не пробьёт метровую стену, но он может попасть в амбразуру. А амбразура дота, даже с бронезаслонкой, — это щель, через которую смерть входит, если стрелок достаточно терпелив.

Он не стал ждать.

— МЛ-20, огонь по зениткам! Квадрат шесть-три, три орудия, восемьсот метров южнее переднего края!

Начальник артиллерии полка повторил координаты, и через сорок секунд гаубицы ударили. Четыре снаряда легли с перелётом — на сто, сто пятьдесят метров за зенитками. Немцы выкатили орудия в ложбинку за гребнем, и наблюдатель с КП Павлова видел только стволы, торчащие над краем, но не сами орудия.

— Поправка ближе двести! Повторить!

Второй залп. Два снаряда легли в ложбинку. Вспышка, столб земли. Павлов прильнул к стереотрубе: один ствол исчез — опрокинуло или расчёт разбросало. Два других продолжали работать. Расчёты залегли при разрывах, через минуту поднялись и снова развернули стволы к дотам. Живучие. И грамотно расставлены — пятьдесят метров между орудиями, одним залпом не накрыть.

— Ещё два залпа по тому же квадрату. Потом переносить на пехоту, она поднимается.

Гаубицы ударили ещё дважды. Второе орудие замолчало — снаряд лёг в пяти метрах, осколки посекли расчёт. Третье уцелело: стояло в самом глубоком месте ложбинки, и 152-миллиметровые снаряды, приходившие навесом, ложились то с перелётом, то с недолётом, но не в цель. Чтобы накрыть его, нужен был корректировщик с фланга, а фланговых наблюдателей у Павлова на этом участке не было — третья рота, державшая левый фланг, была занята отражением пехоты и корректировать не могла.

Одна зенитка из трёх. Одна. Но одна 88-миллиметровая на прямой наводке — это снаряд каждые четыре секунды, и каждый снаряд, попавший в амбразуру, убивает.

Вторая волна. Пехота снова, но теперь под прикрытием уцелевшей зенитки, которая била по амбразурам методично, снаряд за снарядом. Гарнизоны дотов прижимались к стенам, прекращая огонь на время, пока снаряды ложились рядом, и в эти секунды пехота поднималась и бежала вперёд. Когда дот оживал — ложилась снова. Качели: зенитка бьёт, пехота бежит, дот отвечает, пехота ложится. Один ствол, но достаточно, чтобы эти качели не останавливались.

Павлов вызвал огонь МЛ-20 по зенитке ещё раз, но снаряды ложились с рассеиванием — ложбинка, укрывавшая орудие, была слишком узкой целью для навесного огня с шести километров. Два залпа — и расчёт залёг, но через минуту поднялся и продолжил стрелять. Подавить — подавляли. Уничтожить — не могли. Для уничтожения нужна была прямая наводка, а прямая наводка означала выкатить ЗиС-3 на восемьсот метров, под огонь той же зенитки. Замкнутый круг.

Второй дот замолчал в семь сорок. Снаряд вошёл в амбразуру — тот единственный снаряд, которому для попадания нужно было терпение, а терпения у немецкого расчёта хватало. Разорвался внутри. Гарнизон, семь человек, погиб мгновенно.

Павлов узнал об этом по телефону, и голос Серебрякова, докладывавшего, был таким, каким бывает, когда человек говорит о мёртвых, с которыми вчера ел из одного котелка.

— Второй дот потерян. Участок открыт на триста метров. Прикрываю пехотой, но…

— МЛ-20, перенос огня. Заградительный, по рубежу четыреста метров перед мёртвым дотом. Не давать им подняться. И два ствола оставить на зенитке — не давать ей стрелять безнаказанно.

Гаубицы разделились: десять стволов по пехоте перед брешью, два — по ложбинке с зениткой. Земля перед мёртвым дотом вскипела, немецкая пехота прижалась к грунту, прорыв через брешь не состоялся. Зенитка огрызалась — стреляла между залпами гаубиц, в паузах, когда расчёт поднимал голову. Но темп её упал вдвое: вместо снаряда каждые четыре секунды — каждые десять-двенадцать. Остальные доты выстояли.

Вторая волна откатилась к десяти утра. Зенитка осталась на позиции — живучая, вкопавшаяся в ложбинку, как клещ в кожу. Павлов знал: в третьей волне немцы подтянут ещё. Или зенитки, или что-то тяжелее. Третья волна будет с танками.

Она пришла в полдень.

Сорок танков. Павлов считал в стереотрубу: «тройки», «четвёрки», несколько «Штугов». Шли по шоссе колонной, потом развернулись в линию, и линия поползла вперёд, тяжело, неотвратимо, как стенка прилива. За танками бронетранспортёры, за бронетранспортёрами пехота. Полноценный штурм, со всем, что корпус Лемельзена мог собрать.

— Гущин, — сказал Павлов в трубку.

Голос Гущина, спокойный, хрипловатый, с тем особенным халхин-гольским акцентом уверенности, который появляется у людей, стрелявших по настоящим целям задолго до того, как это стало нормой:

— Слушаю.

— Танковая колонна на шоссе. Квадрат девять-четыре. Сорок машин, развёртывание. Расстояние до переднего края тысяча двести. Когда подойдут на восемьсот, бей.

— По головным?

— По центру колонны. Голову и хвост я закрою МЛ-20. Твои четыре ствола по центру, где плотность максимальная.

— Понял. Десять снарядов на ствол. Скажи, когда.

Десять снарядов. Все, что есть. После этого Б-4 замолчат, и на южном фланге не останется ничего, что может пробить лобовую броню «четвёрки» на дальней дистанции. Павлов это знал. И Гущин это знал. Но сорок танков на семи километрах фронта не оставляли выбора.

Танки подошли на восемьсот метров. ЗиС-3 открыли первыми, по «тройкам», с фланга. Две загорелись. Остальные продолжали идти, огрызаясь короткими выстрелами по вспышкам. «Четвёрки» били осколочными по траншеям, подавляя пулемёты.

— Гущин. Давай.

Земля вздрогнула. Не так, как от обычной артиллерии. Глубже, тяжелее, будто что-то огромное и древнее перевернулось в толще грунта. Четыре ствола Б-4 ударили залпом. Двести три миллиметра. Сто килограммов каждый снаряд. Четыре воронки, каждая глубиной в два человеческих роста, вскрыли землю в центре колонны. «Четвёрка» опрокинулась набок от близкого разрыва. Вторая потеряла гусеницу и закрутилась на месте. Бронетранспортёр за ними исчез, просто исчез, как стирают ластиком карандашную линию.

Второй залп. Третий. Гущин бил ровно, без спешки, перенося огонь вдоль колонны. Каждый залп, четыре снаряда, это четыре удара молотом по стальному столу. После пятого залпа в центре колонны горело всё, что могло гореть: танки, бронетранспортёры, грузовики с боеприпасами, которые рвались, добавляя к грохоту Б-4 свой, визгливый, рваный треск.

После десятого залпа Гущин замолчал. Стволы пусты.

Но колонна была разорвана. Головная группа, пятнадцать танков, прошла вперёд и оторвалась от уничтоженного центра. Хвост остановился, не решаясь идти через горящее месиво. Головная группа осталась одна.

И эта головная группа прорвалась.

Пятнадцать танков, без пехоты, без поддержки, на чистом отчаянии и немецкой дисциплине, прошли через позиции второго батальона на правом фланге, там, где мёртвый дот оставил брешь. Траншея была смята. Колосов, пулемётчик из Тамбова, бил по пехоте, которая пыталась просочиться за танками, пока танк не наехал на его позицию. Тимофеев вытащил его из-под обломков, оглушённого, с кровью из ушей. Пулемёт остался под гусеницей.

Прорыв. Два километра вглубь, по шоссе, к развилке. За развилкой тыл всего участка.

Павлов стоял на КП и слышал, как Серебряков кричит в трубку:

— Прорыв! Пятнадцать танков! Прошли через второй батальон! Пехота не удержала!

Рогов, начальник штаба, бледный, с каплями пота на лбу, посмотрел на Павлова. В этом взгляде был вопрос, который не задают вслух: что делать?

Посмотрел на карту. Потом на Рогова. Потом снова на карту.

— Резерв Тимошенко. Где Колобанов?

Рогов полистал журнал.

— Рота Колобанова, три КВ-1, переброшены из резерва армии. Должен прибыть сегодня к пятнадцати ноль-ноль. Район сосредоточения — Ракитня.

Ракитня. Шесть километров за передним краем, там же, где стоят пустые Б-4. Развилка, к которой идут прорвавшиеся танки, в четырёх километрах от Ракитни.

Взглянул на часы. Двенадцать сорок пять. Колобанов прибудет в три. Прорвавшиеся «четвёрки» дойдут до развилки через час, к двум. Между двумя и тремя часами южный фланг будет открыт.

Один час. Шестьдесят минут, за которые пятнадцать немецких танков могут выйти в тыл и разрезать оборону пополам.

— Серебряков! — крикнул он в трубку. — Любой ценой задержать на час! Мины, гранаты, бутылки, что угодно! Один час!

— Есть!

Он положил трубку. Повернулся к Рогову.

— Связь с Колобановым. Немедленно. Если он на марше и может ускориться, пусть ускоряется. Каждые пятнадцать минут мне доклад, где он.

В небе появились «Юнкерсы».

Восемнадцать бомбардировщиков, тремя шестёрками, шли с юго-запада на высоте трёх тысяч, и Павлов, увидев их, почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное опустилось в живот. Вчера такой же налёт стоил ему роты. Сегодня, с прорывом на фланге и пустыми Б-4, бомбы по позициям могли стать последней каплей.

И тогда ударили зенитные ракеты.

Павлов видел это с КП, в стереотрубу, и потом долго не мог подобрать слов. Земля за вторым дотом вспыхнула: двадцать четыре огненных хвоста рванулись в небо, один за другим, за полторы секунды, и каждый тянул за собой рыжую полосу дыма. Рёв стоял такой, что в блиндаже задребезжало стекло на стереотрубе. Ракеты уходили вверх, к облакам, к маленьким чёрным крестам, которые ещё секунду назад были хозяевами этого неба.

На высоте три тысячи метров небо взорвалось. Не точечно, как от зениток, а сплошной полосой, стеной огня и осколков, шириной в двести метров. Первая шестёрка «Юнкерсов» влетела в эту стену на полном ходу. Три машины вышли из неё горящими. Одна развалилась в воздухе, крылья отдельно, фюзеляж отдельно. Две закрутились вниз, рисуя чёрные спирали.

Вторая шестёрка успела отвернуть. Бомбы посыпались в поле, далеко от позиций, звёзды разрывов легли ровной бессмысленной цепочкой по пустой земле.

Третья шестёрка не стала заходить. Развернулась и ушла на юг. Шесть точек, уменьшающихся, исчезающих.

Рогов стоял рядом с открытым ртом.

— Что… что это было?

— Зенитные ракеты, — сказал Павлов. — Королёв. Тимошенко говорил, что им можно верить.

Четыре сбитых из восемнадцати. Остальные не отбомбились. Позиции целы. Небо, которое два часа назад принадлежало Лемельзену, на одну минуту стало ничьим, и этой минуты хватило.

Колобанов прибыл в четырнадцать тридцать. На полчаса раньше.

Три КВ-1, запылённых, с облупившейся краской, со следами попаданий на башнях, которые не пробили, а только вмяли броню, как пальцы вминают глину. Три машины, всё, что осталось от роты, начавшей войну в Минске. Колобанов спрыгнул с башни головного танка, невысокий, крепкий, с лицом, на котором копоть въелась так глубоко, что казалась загаром.

Павлов встретил его у развилки. Времени на знакомство не было.

— Капитан, прорыв на правом фланге. Пятнадцать «четвёрок», без пехоты, идут по шоссе к развилке. До них три километра. Ваша задача: встретить и остановить. Фланговый удар с востока, из-за рощи у отметки двести три.

Колобанов посмотрел на карту, которую Павлов расстелил на капоте «эмки». Секунду. Две.

— Роща проходима?

— Проверена. Просека, три с половиной метра.

— Сколько у них 88-миллиметровых?

— С прорвавшимися ни одной. Зенитки остались за линией. Только танковые пушки.

— Короткоствольные «четвёрки»?

— Да.

Колобанов усмехнулся. Короткоствольная 75-миллиметровая пушка «четвёрки» не пробивала КВ-1 ни с какой дистанции. Он это знал из Минска, из Березины, из десятков столкновений, в которых немецкие снаряды стучали по его броне, как камни по железной крыше.

— Дайте двадцать минут.

Три КВ скрылись за рощей. Павлов стоял у развилки и слушал, как рёв дизелей затихает за деревьями. Двадцать минут. Прорвавшиеся «четвёрки» были в двух километрах, Серебряков задержал их минным полем и огнём последних двух ЗиС-3, потеряв оба орудия. Танки шли медленно, ощупью, боясь мин. Этого хватило.

В четырнадцать пятьдесят КВ Колобанова вышли из рощи на фланг немецкой колонны.

Семьсот метров. Первый КВ, Колобанов, открыл огонь с ходу. Усов, его наводчик, тот самый Усов, который не промахивался с Минска, положил первый снаряд в борт головной «четвёрки». Она вспыхнула мгновенно, боеукладка рванула, башню сорвало с погона и бросило на обочину. Второй КВ ударил по замыкающей. Третий работал по центру.

Немцы попытались развернуть башни. Короткоствольные 75-миллиметровые захлопали, снаряды полетели в сторону КВ. Попадали. Не пробивали. Один. Два. Три попадания в лобовую плиту головного танка, и все три остались вмятинами.

Восемь минут. Восемь «четвёрок» горели на шоссе. Остальные семь начали пятиться, разворачиваться, уходить. Два не успели: КВ Колобанова расстрелял их в корму. Пять ушли. Прорыв был закрыт.

Тишина пришла к вечеру, как приходит усталость: постепенно, неохотно, не сразу веря, что бой окончен.

Павлов стоял на высоте 218 и смотрел на юг. Шоссе, прямое, как линейка, было покрыто дымящимися остовами. Он считал: шестнадцать танков на шоссе (Б-4 и противотанковые), десять на фланге (Колобанов). Двадцать шесть из сорока. Четырнадцать ушли. Один дот потерян, гарнизон погиб, семь человек. Общие потери дивизии за день: четыреста двенадцать убитых и раненых. Тяжело. Но дивизия стоит. И шоссе закрыто.

Рогов подошёл с полевым телефоном.

— Тимошенко на проводе.

Взял трубку.

— Товарищ маршал, Павлов. Южный фланг. Противник нанёс удар силами до танковой дивизии, при поддержке авиации. Три волны, последняя с сорока танками. Прорыв на правом фланге ликвидирован контрударом роты КВ-1 капитана Колобанова. Авианалёт сорван зенитными ракетами. Рубеж удержан.

Тимошенко молчал три секунды. Потом:

— Потери?

— Четыреста двенадцать. Один дот. Б-4 израсходованы полностью.

Снова пауза. Потом, одним словом:

— Хорошо.

Одно слово. Тимошенко не разбрасывался словами, и «хорошо» из его уст значило больше, чем орден. Павлов стоял с трубкой, из которой уже шли гудки, и чувствовал, как что-то горячее и незнакомое поднимается из груди к горлу. Не гордость, нет. Что-то проще и больше. Он удержал. Ему доверили семь километров фронта, и он их не отдал. В другой жизни, которую он не знал и о которой никогда не узнает, его расстреляли бы через месяц после начала войны, в подвале, с формулировкой «за трусость и бездействие». Здесь он стоял на высоте 218, живой, с разбитой в кровь ладонью (когда, обо что, не помнил), и шоссе за его спиной было закрыто.

Колобанов подошёл снизу, от рощи, пешком. КВ стояли под деревьями, экипажи сидели на броне и курили. Капитан остановился рядом с Павловым, закурил, не спрашивая разрешения. Руки в масле, комбинезон прожжён в двух местах, лицо чёрное, и только глаза светлые, усталые, живые.

— Крепкие у вас ребята, товарищ генерал.

— Ваши тоже.

Молча курили, глядя на юг, на шоссе, на дымящиеся танки, на закат, который заливал поле тёплым рыжим светом, и в этом свете горелая сталь казалась почти красивой, если не знать, что внутри каждого остова лежат те, кто утром был живым.

Колобанов докурил, бросил окурок, растёр сапогом.

— Завтра придут снова?

— Придут.

— Тогда пойду снаряды считать.

Ушёл к танкам. Павлов остался. Стоял на высоте, и ветер дул с юга, с поля, на котором ещё тлели пожары, и нёс запах горелого масла, горелой резины, горелого железа. Запах войны, к которому привыкают, но которого не перестают чувствовать. Смоленск стоял. До осени оставалось меньше месяца.