Новгород пал двенадцатого августа. Жуков узнал об этом в шесть утра, из доклада начальника штаба Северо-Западного фронта, переданного по прямому проводу через Москву. Голос на том конце был чужой, незнакомый, с той особенной пустотой, которая появляется у людей, передающих новость, которую нельзя исправить.

Пятьдесят шестой моторизованный корпус Манштейна вошёл в город с юго-запада. Одиннадцатая армия, три неполных дивизии, держала подступы четверо суток и отошла, потеряв треть личного состава. Контратаковать было нечем. Шапошников из Москвы приказал задержать, и задержали, на четыре дня. Но задержать и удержать не одно и то же.

Стоял у карты в своём КП, подвальном помещении Смольного, и смотрел на то, что означал этот доклад. Новгород, кружок на карте, южнее Ленинграда. От Новгорода до Чудова сто десять километров. Манштейн пройдёт их за пять дней, если не остановят. А останавливать нечем: между Новгородом и Чудовом стояли ополченцы и два батальона НКВД, которые умели охранять, но не умели воевать.

Чудово. Железнодорожный узел. Через него шла единственная магистраль на восток, по которой каждую ночь уходили эшелоны с людьми. Если Манштейн возьмёт Чудово, дорога встанет. Ленинград останется с Ладогой и больше ни с чем.

Он снял трубку.

— Соедините со Сталиным.

Ждал три минуты. Гудки, щелчки, тишина, снова гудки. Москва ответила.

— Слушаю.

— Товарищ Сталин, Жуков. Новгород пал. Манштейн идёт на Чудово.

Пауза. Короткая, но ощутимая, как удар сердца, пропущенный между двумя ударами.

— Сколько времени?

— Пять дней. Может, семь, если дороги плохие. Но Манштейн не ждёт хороших дорог.

— Что нужно?

— Мне нужно отводить фронт с Лужского рубежа. Сейчас. Лужский рубеж потерял смысл: Манштейн обошёл его с востока, и если я останусь на Луге, мои дивизии окажутся в мешке. Отвожу на Красногвардейский рубеж, Гатчина, Красное Село, Пулково. Тридцать километров от города. Там доты, там укрепления, и оттуда «Марат» достаёт.

— Лужский рубеж сколько продержался?

— Семнадцать дней с момента первого штурма. Рейнгардт не прорвался. Но Манштейн его обошёл.

Снова пауза. Потом голос Сталина, ровный, без упрёка:

— Действуйте. Отход организованный, ночной. Без паники, без потерь техники. Как Тимошенко на Березине.

— Понял, товарищ Сталин.

— Эвакуация?

— Восемьсот тридцать тысяч. Ещё сто семьдесят до миллиона. Железная дорога через Мгу пока работает, но Чудово под угрозой. Если Манштейн перережет магистраль, перехожу на Ладогу. Баржи.

— Сколько успеете до того, как дорога встанет?

— При нынешнем темпе, сорок тысяч в сутки, за пять дней ещё двести тысяч. Больше миллиона.

— Значит, не сто семьдесят. Вывозите всех, кого можно. Сверх плана. Каждый эшелон, который пройдёт до того, как Манштейн доберётся до Чудова, это жизни.

— Понял.

— Георгий Константинович. — Голос изменился, стал тише. — Город готов?

— Подвалы полны. Красногвардейский рубеж готов на семьдесят процентов. Флот пристрелялся. Истребители на аэродромах. Если дойдёт до осады, город выдержит.

— Хорошо.

Отбой.

Отход начался в ночь на четырнадцатое августа.

Жуков разделил войска на три эшелона, как Тимошенко на Березине, как учили все уставы, которые стоили бумаги, на которой были напечатаны. Первый эшелон, тыловые части, артиллерия, склады, раненые, начал движение в десять вечера, в сумерках. Второй, основные силы, в час ночи. Третий, арьергард, 177-я дивизия с приданными противотанковыми средствами, оставался на рубеже до шести утра, имитируя присутствие: огни в блиндажах, дымы от полевых кухонь, редкие очереди из пулемётов.

Железнодорожные транспортёры уходили первыми. Паровозы оттянули ТМ-1–14 и батарею ТМ-1–180 на север, к Гатчине, по ветке, которую сапёры проверяли на мины каждые два часа. Стволы, которые спасли Лужский рубеж, пригодятся и на втором. Если снаряды из Мурманска придут вовремя.

Семьдесят километров от Луги до Гатчины. Колонны шли ночью, без фар, по дорогам, которые сапёры обозначили белыми тряпками на деревьях. Пехота на грузовиках, кто не поместился, пешком. Артиллерия на тягачах, стволы развёрнуты назад, готовые развернуться и ударить, если немцы обнаружат отход и бросятся в преследование.

Немцы не обнаружили. Рейнгардт, получивший паузу после провалившегося штурма, приводил в порядок дивизии, и разведка на этом участке ослабла. Манштейн шёл на Чудово, не на запад. Им повезло. Или не повезло, а сработало: арьергард 177-й жёг костры, стрелял, и немецкие наблюдатели до утра докладывали, что русские на позициях.

К утру пятнадцатого августа Лужский рубеж был пуст. Когда Рейнгардт это понял, прошли сутки. Сутки, за которые колонны Жукова успели пройти шестьдесят километров из семидесяти.

177-я дивизия отходила последней. Снимались по-тихому, рота за ротой, от флангов к центру, оставляя мины-ловушки на позициях, в блиндажах, на тропинках. Командир дивизии, последним покидая КП, снял телефонную трубку и аккуратно положил на стол. Подложил под неё гранату с выдернутой чекой, прижатую весом аппарата. Кто поднимет трубку, узнает, что русские ушли. Но узнает один раз.

Красногвардейский рубеж.

Жуков приехал сюда шестнадцатого, когда последние части закончили марш и начали занимать позиции. Второй рубеж обороны: Петергоф на западе, Красногвардейск-Гатчина в центре, Колпино на востоке. Тридцать, местами сорок километров от Ленинграда. За спиной Пулковские высоты, последний естественный рубеж, а за Пулковом город.

Здесь было иначе, чем на Луге. Укрепления строились дольше, под присмотром военных инженеров, с бетоном и арматурой. Доты, настоящие, с метровыми стенами и бронеколпаками. Противотанковые рвы глубиной в четыре метра. Минные поля в три полосы. Проволока в шесть рядов.

И здесь было ещё кое-что, чего на Луге не было.

Море.

Финский залив лежал слева, серый, холодный, с низкими облаками, и в заливе, у причала Кронштадта, стоял «Марат». Двадцать три тысячи тонн стали, четыре башни, двенадцать стволов калибра 305 миллиметров. Дальность тридцать километров. От Кронштадта до линии Красногвардейского рубежа, до Гатчины, до дорог, по которым через неделю пойдут немецкие колонны, было как раз тридцать.

Жуков поднял трубку.

— Трибуц.

— Слушаю, товарищ генерал армии.

— Таблицы огня по Красногвардейскому рубежу готовы?

— Готовы с первого дня, как вы приказали. Квадраты пристреляны. Корректировщики на позициях. «Марат», «Октябрьская революция», четыре эсминца, береговые батареи. Всего сто шестьдесят стволов от ста тридцати до трёхсот пяти миллиметров.

— Сколько снарядов главного калибра?

— Триста двадцать на «Марат», двести восемьдесят на «Октябрьскую». По шестьдесят на эсминец. Хватит на неделю интенсивной стрельбы.

— Когда Рейнгардт выйдет к рубежу, я подниму трубку и назову квадрат. Между моей командой и первым залпом должно пройти не больше трёх минут.

— Две, — сказал Трибуц. — Расчёты у орудий круглосуточно.

Две минуты. Жуков позволил себе кивнуть. На Лужском рубеже у него были железнодорожные транспортёры, мощные, но одинокие. Здесь в его распоряжении была целая эскадра. Сто шестьдесят стволов. Любая немецкая колонна, вышедшая на дорогу в тридцати километрах от берега, попадала в зону обстрела. Полтонны в каждом снаряде «Марата». Воронка, в которую помещается грузовик. Тридцать таких воронок в минуту, если все двенадцать стволов работают.

Рейнгардт ещё не знал, что ждёт его на этом рубеже. Он ещё радовался пустым траншеям на Луге, ещё докладывал Гёпнеру, что русские отступили, ещё двигал флажки на карте к северу. Пусть двигает. Пусть подходит.

В тот же день Жуков поехал в порт.

Осиновец, посёлок на западном берегу Ладоги, в сорока километрах от Ленинграда. Отсюда уходили баржи с людьми на восточный берег, в Новую Ладогу, и дальше, через Волхов, на большую землю. Ладожский маршрут работал с первых дней эвакуации, но до сих пор оставался запасным. Основной поток шёл по железной дороге через Мгу. Теперь, с Манштейном у Новгорода и Чудовом под угрозой, Ладога из запасной превращалась в главную.

Порт. Слово громкое для того, что увидел Жуков. Деревянный причал, рассчитанный на рыбацкие лодки и прогулочные катера, к которому пришвартованы три речные баржи, плоскодонные, низко сидящие в воде. На берегу очередь: женщины, дети, старики, узлы, чемоданы. Военный комендант с мегафоном. Два грузовика с хлебом, которые везли обратным рейсом. Всё тесно, всё самодельно, всё на живую нитку.

Пять тысяч человек в сутки. Можно довести до восьми, если добавить барж. Но баржи медлительны, уязвимы для авиации, и Ладога осенью штормит.

Комендант порта, капитан третьего ранга с обветренным лицом, доложил:

— Причальная стенка не выдержит больше трёх барж одновременно. Нужно строить. Брёвна, камень, рабочие руки.

— Будут. Завтра пришлю два сапёрных батальона. Стройте круглосуточно. К концу недели мне нужно десять причалов, не три.

— Десять… — Комендант посмотрел на причал, на баржи, на очередь. — Десять. Есть, товарищ генерал армии.

Жуков смотрел на воду. Серая, тяжёлая, с короткой злой волной. Ладога. В другой истории, которую он не знал и никогда не узнает, это озеро станут называть Дорогой жизни, и зимой по льду пойдут грузовики с хлебом, и каждый третий провалится, и водители будут ехать с открытой дверцей, чтобы успеть выпрыгнуть. Сейчас август, лёд далеко, и по воде идут баржи с людьми, а не с хлебом. Пока с людьми. Потом, если кольцо замкнётся, придётся возить и хлеб.

Но кольцо ещё не замкнулось. Железная дорога работала. Эшелоны шли через Мгу каждые сорок минут, ночью, без огней, машинисты вглядывались в темноту и молились, чтобы рельсы впереди были целы. Немецкая артиллерия обстреливала участок у Тосно, но пока не попадала по путям. Пока.

Сорок тысяч в сутки по железной дороге. Восемь тысяч по Ладоге. Сорок восемь тысяч. За пять дней, до того как Манштейн дотянется до Чудова, ещё двести сорок тысяч. Плюс восемьсот тридцать, которые уже вывезены. Больше миллиона.

Больше миллиона человек, которые не замёрзнут в декабре. Не будут варить столярный клей. Не будут делить сто двадцать пять граммов на троих. Жуков об этом не думал, он думал цифрами, тоннами, эшелонами, причалами. Но где-то в Москве другой человек думал именно об этом, и Жуков это чувствовал, хотя не мог бы объяснить откуда.

Вечером он объехал рубеж.

Гатчина горела. Не вся, а южная окраина, подожжённая немецкой авиацией, которая уже нащупала новые позиции. Дым стоял столбом в безветренном вечернем воздухе, рыжий, густой, пахнущий горелым деревом и чем-то химическим, кислым.

На позициях стояли части, отошедшие с Луги, и свежие, подтянутые из городского гарнизона. Траншеи глубокие, перекрытия бетонные, связь проводная и дублированная. Три дивизии из Вологды, прибывшие две недели назад, заняли центральный участок. Они успели отдохнуть, доукомплектоваться, получить ППШ из новой партии. 177-я, потрёпанная, потерявшая на Луге и при отходе четверть состава, встала во вторую линию на переформирование.

На правом фланге, ближе к заливу, развернулись корректировщики флота. Двое моряков с рацией на высотке, в окопе, замаскированном дёрном. Бинокли, карта, таблица квадратов. Отсюда они видели дорогу на Гатчину, по которой через несколько дней пойдут немецкие колонны. И отсюда они вызовут огонь «Марата».

Остановился рядом.

— Связь с кораблём?

— Устойчивая, товарищ генерал армии. Проверяем каждый час.

— Когда увидите первую колонну, не стреляйте. Дайте войти в квадрат. Дайте растянуться. И тогда накрывайте. Первый залп по голове колонны, второй по хвосту. Запечатайте, как пробку в бутылке. Потом добивайте середину.

Моряк записал. Поднял голову, посмотрел на Жукова с тем выражением, которое бывает у людей, когда они понимают, что приказ, который им только что отдали, изменит ход вещей.

— Есть, товарищ генерал армии.

Кивнул и пошёл к машине. За спиной, на юге, догорала Гатчина. Впереди, на севере, в тридцати километрах, лежал Ленинград. Между ними стояли доты, артиллерия, минные поля и сто шестьдесят корабельных стволов, ждущих своего часа.

Лужский рубеж сделал своё дело. Семнадцать дней. Больше четверти миллиона вывезенных. Теперь очередь второго рубежа. А за вторым, если понадобится, Пулковские высоты. А за Пулковом — город, в котором каждый подвал заполнен крупой и консервами, и больше двух миллионов человек, из которых восемьсот тысяч рабочих, и каждый третий рабочий умеет стрелять.

Сел в машину. Адъютант завёл мотор.

— На Смольный. Мне нужно поговорить с Ждановым. Эвакуацию форсировать. Каждый эшелон, каждая баржа, каждый час.

«Эмка» тронулась. В зеркале заднего вида рыжий столб дыма над Гатчиной уходил в вечернее небо, и небо над ним было странного цвета, не синего и не серого, а какого-то промежуточного, как бывает между днём и ночью, между миром и войной, между тем, что было, и тем, что будет.