– Папа! – Голос дочери вырвал меня в реальность. – Папочка!

– Дочь! – Я протянул руку и потрепал её по голове, – ты что, здесь?

Атолле недавно исполнилось шесть лет. Её светлые, непослушные, кудрявые волосы, выбиваясь из-под ободка, золотились в лучах утреннего солнца. Его старшая дочь была очень похожа на него самого, когда он был в её возрасте. На её круглом светлом личике ярко блестели синие, цвета летнего неба, глаза, а чуть курносый носик, выдавал в ней натуру весёлую и непоседливую. Упрямый отцовский подбородок, делал её личико завершённым и таким родным и любимым.

Её младшие брат и сестра – были близнецами, и вскоре им должно было исполниться по пять лет. Небольшая разница в возрасте, делала их командой такой невиданной силы озорства и проказ, что всё Приречье, включая домашнюю скотину, при виде их, хватало наиболее ценное и старалось скрыться, пока безудержная энергия не вовлекла их в игры этих разбойников.

И всё-таки Пирс и Нонна были разные, хотя эти отличия не были заметны сразу. Пирс унаследовал общие черты своих родителей, в то время как Нонна, была почти точной, только уменьшенной в силу возраста, копией Арьи.

– Мы уже больше недели не отходим от тебя, с тех пор как ты заболел! Мы думали, что ты умрёшь, – сказала малышка, и губы её искривились и задрожали от еле сдерживаемых слёз.

– Ерунда, – ответил я, – что за глупости? Я уже здоров!

Дочь бросилась мне на грудь и я, прижимая её к себе, сел на кровати. Мои босые ноги приятно холодил выскобленный до блеска дощатый пол. Всё ещё прижимая старшую дочь к своей груди, я осмотрелся. Наша с Арьей спальня не отличалась излишествами, как и другие комнаты и помещения в нашем доме. Над постелью висел мой меч, напротив стоял большой тяжёлый шкаф с одеждой и другими принадлежностями, также по обеим сторонам от нашей кровати, стояли добротные табуреты, вот и всё незатейливое убранство нашей спальни.

В окно уже заглядывало утреннее солнце, первый месяц осени радовал своей сухой и всё ещё тёплой погодой. В этот первый месяц золотой листвы, всегда было очень много работы. Часть урожая была всё ещё не собрана, тяжёлые, зимнего сорта яблоки, оттягивали ветви, уже начавших сбрасывать листья яблонь. Остатки скошенной травы надо было увязать и спрятать в амбар, чтобы скотина и зимой могла получать хороший корм и уход. Лес ещё продолжал радовать ягодой, грибами и травами, которые можно было собирать только сейчас. Дом и прочие постройки требовали осмотра и необходимого ремонта, перед зимними месяцами холодных ветров и снегопадов.

– Дочь, принеси попить. – Попросил я.

Когда она вышла, я встал и оделся в привычную, ещё со службы, добротную и крепкую кожаную одежду, завязал перевязь и снял со стены меч. Когда я вышел на кухню, немалую часть которой занимала печь и крепкий дубовый стол, я увидел хлопотавшую по хозяйству жену и Тревора – кузнеца, медленно и со вкусом пившего воду из большой деревянной чашки. Все взгляды тут же скрестились на мне и Тревор сказал:

– Ты чего меч-то нацепил? Войны, слава Восьмерым, нет никакой сейчас! Я уж и забыл, когда ты последний раз его цеплял на пояс.

Я же чувствовал себя странно, как будто всё то, что я видел сейчас, не имело отношения ко мне. Рефлекторно рука моя опустилась на эфес, что предало мне некоторое успокоение. Шершавая и потому абсолютно не скользкая, даже будучи в крови кожа, которой была обмотана рукоять, привычно легла в руку.

– Восемь заступников, – всплеснула Арья руками, – как же ты похудел!

С этими словами на глаза её навернулись большие градины слёз и, бросив всё, она прижалась ко мне всем своим телом. Её плечи подрагивали от накативших чувств.

– Как же я испугалась за тебя, – так, чтобы слышал только я, прошептала она и резко отвернулась, как будто застыдившись своих слов.

От всего этого в моей груди всколыхнулась целая волна чувств, самыми сильными из которых были любовь и боль. От невозможности выдержать всё это, я вышел во двор и, почувствовав слабость, тут же сел на крыльцо и подставил лицо осеннему солнцу.

Незнакомые и непривычные ощущения испытывал я все последующие за этим дни. Следующим утром, я встал как обычно, с восходом солнца, но заниматься домашними делами и работать на земле мне что-то не давало. Я более не чувствовал в этом ни потребности, ни той радости, которая обычному человеку доставляет простой и понятный труд.

Тщательно и с каким-то новым наслаждением, я выполнил привычный и ежедневный комплекс упражнений. Приученный к этому ещё с армии, я дополнил его в этот раз ещё работой с мечом. Я чувствовал, как тело моё начинает оживать, после столь длительной и как говорила супруга – тяжёлой болезни. Спустя два часа, обтерев с себя пот пучком соломы и умывшись из бочки с дождевой водой, что стояла у скотника, примыкавшего одной стеной к моему дому, я снова поймал себя на мысли, что не могу и не хочу идти в поле и помогать Арье со сбором урожая.

Отвлёк меня от этих мыслей стук молота, бьющего по наковальне в кузнице Тревора. Неожиданно заинтересованный этим, я пошёл на шум. Последнее время Тревор не часто работал в своей кузнице, он был уже достаточно стар. Этой зимой ему исполнялось семьдесят лет. Детьми Восемь его также не одарили и всё Приречье находилось от этого в тягостном ожидании того, что же им делать дальше, когда Тревор уже совсем не сможет чинить и править наш нехитрый инструмент.

В таких случаях, когда деревня теряла своего кузнеца, староста обычно ехал к наместнику на этих землях и просил прислать нового. Такая просьба рассматривалась, и если в кузне при дворе феодала работало несколько подмастерьев кузнеца, то одного из них направляли в нуждающееся поселение. В этом случае на деревню на пять лет накладывался небольшой, но всё-таки ощутимый, ещё один дополнительный налог. Жизнь на земле у простых людей никогда не была простой и обеспеченной, поэтому чаще поступали по другому:

Староста отправлялся в соседний посёлок или деревню и договаривался с тамошним кузнецом о том, чтобы тот, раз в две недели или хотя бы один раз в месяц, приезжал к ним и делал свою работу. В этом случае, те кто нуждался в ремонте, платили ему за эту услугу привычным натуральным обменом или деньгами.

Как и над любой кузницей Карна, у нас при входе висел искусно выполненный знак Восьмерых. До этого я никогда не обращал на него внимания, воспринимая его как привычное и всегда находившееся на этом месте украшение и одновременно символ. Боги нашего мира, по сути своей, как учили нас в церкви, являли собой четыре стихии, поддерживающие мироздание в равновесии и порядке. У каждой стихии был спутник и спутница, олицетворяющие все важное, что было на земле или небе. Так богом кузнецов и Двергов считался Ульфиг, поэтому именно его спица, в круге Восьмерых, была выкована или вырезана, если знак был деревянным, тщательнее и крупнее остальных.

В этот раз, привычный, казалось бы, символ, чем-то раздражал меня. После болезни я стал замечать и другие странности, ранее не свойственные мне. Например, я почти перестал здороваться с соседями, максимум, отвечая на их приветствия кивком головы. Некоторые удивлялись этому, и я слышал, как за моей спиной люди говорили, что я сам не свой после болезни. Но меня больше не волновало их мнение.

Моя же тяга к порядку во всём, стала ещё сильнее, и больше я не мог пройти мимо, если видел или замечал, что что-то не так, или не там, или сломано. Так однажды я здорово напугал нашего соседа, взяв молоток и хорошие, кованные на квадрат гвозди и стал укреплять его покосившуюся на петлях дверь в дом. Люди, как будто не замечавшие этих беспорядков, стали ещё больше злить меня. При этом мой собственный, теперь чёрный и как будто слегка оплавленных знак Восьмерых, не вызывал во мне отрицательных эмоций. Изменения, произошедшие с ним, как будто произошли со мной, а вскоре произошло ещё кое-что.

Как-то раз, проснувшись ночью до ветра, я с удивлением обнаружил, что вижу в темноте значительно лучше, чем раньше, хотя конечно до кошачьего зрения, мне было ещё далеко. Вот и сейчас, некое несвойственное мне ранее желание взять в руки кузнечный молот и ощутить жар горна, удивили меня. Самым же странным в эти дни стали мои сны. Строки из книг, прочитанных мной в малой библиотеке Стефана, стали огнём всплывать в памяти, со страниц старых манускриптов. И пусть я до сих пор не улавливал всего смысла написанного, что было не удивительно, так как слова в некоторых из этих книг перемежались со странными символами, внутри меня крепло какое-то удовлетворение.

Талта… – это не было словом, этот Знак или точнее руна, могла звучать только в голове и быть рождена только мыслью. Она означала действие, которое было одним и как будто простым и одновременно разным и сложным: скользить, ускоряться, уворачиваться. Знак был каждым из этих слов и ни одним из них одновременно. Как будто кто-то или что-то во мне прекрасно знало о чём идёт речь, а также вполне понимало те древние, начертанные в книгах символы.

– А, Стэн, – увидев меня, Тревор устало улыбнулся, отложил молот и вышел из-под навеса своей кузницы. – Ты что-то хотел?

– Давно не видел тебя за работой, Тревор. – Ответил я. – Чем ты занят?

Мне понравилось то, что я увидел. В кузнице старика был полный порядок. В печи жарко горел каменный уголь, что добывался в наших горах. Воздух нагнетался несложным деревянным механизмом, который приводился в движение осликом, ходившим по кругу на заднем дворе кузни. Вращение это передавалось ремнём на вал, который в свою очередь был соединён с поршнем, который и толкал кузнечные мехи нагнетавшие воздух. Разнообразный инструмент и кузнечные приспособления на все случаи жизни, были развешены или разложены в ведомом только Тревору, но тем не менее в явном порядке. Наковальня была чиста и сияла приятным, для глаза любого мужчины, металлическим блеском. Пол был чисто выметен, а во избежание пожара, пролит водой.

– Да, силы уже не те, я и в этот раз не взялся бы, но купец с рынка уж очень просил починить ось на его телеге. После нашего Приречья, он должен будет проделать неблизкий путь до столицы, а ось износилась уже очень сильно. Он обещал хорошо заплатить за работу.

Внезапно для самого себя я спросил:

– Скажи Тревор, а не нужна ли тебе помощь?