Выжженные огнем недавнего пожарища земли устилал пепел, кости и обгорелые пеньки редких деревьев. Совсем недавно, вся эта холмистая местность, примыкающая с северной стороны к старым, частично с осыпавшимися вершинами горам, была подвергнута огню. Недалеко была видна деревня, жители которой и устроили этот адское пожарище, в попытке защититься от атаки стаи гоблинов, вылезших из недалеко расположенного входа в подземелье, где они тихо, до недавней поры обитали. Но люди не учли направление ветра, когда устраивали поджог небольшой еловой рощи, расположенной между деревней и входом в подземелье. В итоге, огонь пожрал и ее и пустошь с сухой травой, по которой к ним неслись гоблины, а после этого, повинуясь ветру, огонь начал подкрадываться к деревне.

От двух десятков домиков, составляющих это поселение, спасти удалось лишь половину. Несмотря на отчаянные меры, предпринятые жителями, обливающие стены и крыши своих домов водой из колодцев, ближайшие к огню дома сгорели, оставив только печные трубы и обгоревший фундамент, сложенный из самодельного кирпича и песчаника, добытого в ближайших отрогах. Спаслись только дома, расположенные на противоположной от огня стороне дороги, рассекающей деревню пополам и уходящую в сторону города Грохар.

Когда-то давно, в отрогах древних гор, люди добывали песчаник и эту деревню основали рабочие, перевезшие сюда свои семьи. Отсюда и сохранилось ее название Песчанка. Сейчас в деревне жило всего двенадцать семей, по большей части это были пожилые люди, доживающий свой век в умирающей деревне. Молодежи здесь почти не было. Дети, еще в подростковом возрасте, старались перебраться в город, где была хоть какая-то работа. В деревне делать было абсолютно нечего, потому что каменоломни уже очень давно не работали, кузня уже несколько лет стояла забытая, а мастерская, где еще недавно трудились две старенькие швеи и их подмастерья, теперь стояла почти полностью сгоревшая, не смотря на отчаянные попытки ее спасти.

Не обошлось и без жертв. В сгоревшей половине Песчанки погибло десять человек, в основном старики, не успевшие покинуть дома, а так же двое отчаянных мужиков, до последнего пытавшиеся спасти уже жарко горевшие дома. Еще столько же лежало сейчас в доме старосты, вместе с ним самим. Дом этот чудом уцелел, потому как стоял у самой дороги, хотя он сильно обгорел с лицевой стороны. Обгорелые и надышавшиеся дымом, они ждали приезда городского лекаря, за которым уже послали Мортоса – сына старосты, на последней, оставшейся в деревне лошади.

До города было около двух десятков лиг. На приличном скакуне это расстояние можно было бы преодолеть за несколько часов, но под Мортосом была старая кляча, с помощью которой жители, по очереди возделывали свои участки для посева. Теперь, после того как огонь, жаркой волной, прошелся по пустошам, окружавшим деревню, все их посевы были уничтожены. Об этом сейчас думал сорокалетний мужчина, ехавший в седле, на шагом передвигающейся кобыле. А еще он думал об отце и прочих погорельцах, о судьбе их деревни и о том, что делать и как жить дальше.

Если бы не Кром – его престарелый отец, уже второй десяток лет, тянувший непростую должность деревенского старосты, он давно бы уехал в город, где еще полному сил мужчине, нашлось бы дело по плечу. Там же можно было бы найти и жену или еще лучше вдовушку, имеющую свой дом, а лучше не только дом, но и какое-то дело, которое вдвоем можно было бы вести куда успешнее и прибыльнее. Мортос уже успел пару лет назад попробовать себя в качестве кузнеца, после того как умер прежний хозяин кузни, и у него даже что-то начало получаться, но без подмастерья или хотя бы помощника дело дальше не пошло.

Мортос всегда любил огонь, даже этой ночью, когда вся деревня героически спасала деревню и он, не отставая от остальных, тоже вместе со всеми боролся со стихией, он временами замирал, не в силах оторвать глаз от ярких и словно живых языков пламени, вырывающихся из окон и распахнутых дверей горевших строений. Даже в кузню его повел жарко и ярко пылавший горн, особенно когда кто-нибудь из соседей соглашался поработать с мехами. Огонь завораживал его с детства. В походах, куда они с отцом частенько ходили, он мог часы напролет сидеть у костра, неотрывно наблюдая за тем, как горят деревянные полешки, превращаясь в яркие угли, а затем рассыпаясь в пепел. Дома он всегда вызывался затопить печь, чтобы понаблюдать, как от его тоненькой лучинки, крохотный огонек, перескакивал в топку, ручейками распространяется по хворосту, а затем яркими язычками жадно облизывает круглые бока поленьев, постепенно превращаясь в пылающий жаром свирепый огонь, ревущий в трубе дымохода, гулким и протяжным басом.

Иногда, когда он особенно долго смотрел на огонь, в его пламени он начинал видеть призрачные фигуры, лица, чьи-то глаза, смотревшие прямо в его душу и тогда он впадал в некий транс. Когда же его пинками и тычками приводили в действительность, он очень смутно помнил, что происходило в его голове в такие периоды. Воспоминания о минутах, а иногда, когда никого не было рядом, и часах, проведенных в таких трансах, тут же стирались из его памяти, оставляя после себя пленительные и зовущие, до сладкого замирания сердца, отголоски чего-то красочного, прекрасного, волшебного.

Он трясся в седле, вспоминая рано ушедшую из его жизни мать, которую он особенно ярко запомнил по их вечерним посиделкам, когда он, совсем еще ребенок, ложился под одеяло, а она читала ему волшебные сказки. Больше всего он любил слушать истории про мрачных колдунов и светлых волшебниках, о славных рыцарях, спасающих прекрасных принцесс и о простых деревенских юношах, оказывающихся вдруг великими магами или родовитыми принцами. В таких сказках он всегда болел за мрачных колдунов, хотя знал что в итоге, какими бы сильными они не казались вначале, какой-нибудь добрый волшебник, получающий удар за ударом по своей репутации на протяжении всей истории, все равно в конце победит.

Ему было обидно и досадно за них, и он ждал от матери, когда, наконец, она прочтет ему сказку, где блистательную победу одержит темный герой. Но мама улыбалась ему и говорила, что таких сказок не бывает, что добро всегда сильнее и всенепременно должно побеждать. Тогда он злился и отворачивался к стенке, накрываясь с головой одеялом, говоря ей, что очень хочется спать, а когда она уходила, он сам придумывал иные финалы всем, до этого услышанным от нее историям, где черные колдуны одерживают верх и побеждают добрых недотеп. Он представлял на их месте себя, придумывая сам, или вспоминая из других сказок заклинания, с помощью которых его темные герои становились еще сильнее и могущественнее, побеждая всех добрых и светлых волшебников и рыцарей скопом.

Яркая вспышка, прямо посередине пыльной дороги, заставила его очнуться от этих воспоминаний и зажмуриться, а старенькая кобыла резко остановилась и дико заржала, мотая головой и норовя сбросить седока и пуститься наутек. Мортос сжал ее бока сапогами, удерживаясь в седле, и до предела натянул уздечку на себя, от чего кобыла запрокинула голову и даже немного присела на задние ноги. Проморгавшись от ярких вспышек в глазах, он с недоумением уставился на нестерпимо ярко сияющую фигуру, появившуюся из ниоткуда, в их всеми забытом крае. А посмотреть было на что: высокий, статный человек, с ярко горящими первозданным огнем глазами, был закутан в алую мантию, по которой сполохами пламени струились письмена неизвестного Мортосу языка. Завитки их постоянно двигались, сплетаясь в знаки, и тут же распадаясь в причудливые узоры, чем-то напоминающие ему, когда-то виденные во времена его трансов узоры. Он вспомнил это только что, как только увидел знакомые его подсознанию образы, на мантии человека. Человека ли? Он уже не был в этом уверен. Сверкающая гарда хищного меча, увенчанный сверкающим рубином эфес, обсыпанные красными и желтыми драгоценными камнями ножны, высокие, прекрасной выделки кожаные сапоги, а главное пронизывающий взгляд его светящихся глаз, уже не давали ему шанса не только сдвинуться с места, но и даже подумать над этим или каким-то иным вопросом.

Существо сделало скупой знак рукой и Мортос, помимо воли, соскользнул с замершей на месте, подобно каменной статуи кобылы и деревянными ногами сделал несколько шагов вперед. Остановившись в двух метрах от него, он в каком-то пришедшем на него свыше наитии, бухнулся в придорожную пыль на колени и склонил голову до самой земли. В голове его, абсолютно пустой и звенящей, раздался голос, от которого он весь наполнился нестерпимым жаром:

– Мортос, сын Крома! Нарекаю тебя слугой своим верным! И волею своей, пробуждаю я дар, доселе скрытый в тебе. Дарую я ему, толику силы огня, дабы испив его, смог ты наполнить сосуд свой и исполнить волю мою!

Голос эхом метался в черепе, отражаясь от его костяных стенок, и похоже не находил входа, в сжавшийся, в сингулярность твердый мозг. Он играл им. как теннисным шариком, словно это был камушек в погремушке. Камушек звенел и таял, с каждым ударом уменьшаясь и как бы истаивая. А потом внутри головы Мортоса что-то вспыхнуло и волна огня, распространяясь по телу, поднялась вверх и соединилась со звуковой волной голоса, все еще звучащей в его сознании. Вспышка, подобная взрыву сверхновой, осветило пустое и темное пространство внутри черепа, сминая его былую сущность, память, воспоминания и образовала новые дорожки и извилины на заново созданной, девственно чистой поверхности его нового мозга. Песчинка, оставшаяся от прежнего разума, канула внутрь и пропала, затерявшись где-то в глубине. Прежнего Мортоса больше не было, родился новый, но уже не совсем человек, которого все еще звали и знали как Мортос.

Орфенор, а это был именно он, посмотрел на замерзшую у его ног коленопреклоненную фигуру, неподвижно стоявшую коленями в пыли и удовлетворенно хмыкнув, растаял во вспышке телепорта. В этом чужом ему мире, он не хотел надолго оставаться, не смотря на то, что мир был давно покинут создавшими его богами и его детьми и слугами. Теперь его делами здесь займется Мортос, направляемый дланью и волей Его.

Я поднялся с колен, отряхнулся от налипшей на колени пыли дороги, затем огляделся и увидел стоящую с выпученными глазами на дороге чью-то кобылу. Подойдя к ней, я снова обвел глазами горизонт и, не увидев никого и ничего, что могло бы ее так удивить или напугать, вскочил в седло и развернул кобылу в сторону гор. Дав ей шпоры, я поскакал, более не оглядываясь, в сторону оплывших от старости и осыпавшихся вершин, едва видневшихся на северном горизонте древних Пепельных гор. Мне нужно было попасть в пещеры, я точно это знал, хотя если бы кто спросил, я не смог бы внятно объяснить откуда.