Не откладывая в долгий ящик, я занялся своей первой задачей. Смысла торопиться у меня не было, ибо в астрале меня не ждали друзья, уже жаждущие отправиться дальше, к следующему миру. А потому я вполне мог себе позволить к каждому своему пункту намеченной программы действий отнестись с максимальным прилежанием и пиететом. Все должно было быть сделано согласно давно, и во всех мирах выработанным пунктам: грамотная постановка задачи, разведка сил противника, рекогносцировка на местности, выработка глобальной стратегии, разбивка получившегося общего плана на тактические этапы, а только затем последовательное их воплощение.

Данная схема подходила не только для боевых действий. Я не собирался ни сам, ни с помощью союзников развязывать здесь с кем-либо широкомасштабных войн. Моей глобальной задачей было скорее участие в существующих противостояниях на той стороне, с которой можно было договориться заранее, причем на выгодных для меня условиях. А затем, благодаря собственному интеллекту и дипломатии, желательно бескровно, разрешить давний клубок противоречий, в пользу выбранной стороны, и тем самым заручиться ее поддержкой в дальнейшей политической борьбе за власть, ну или в моем глобальном влиянии, в этом мире. Если честно, роль общемирового императора меня не слишком прельщала, скорее я видел себя неким серым кардиналом, дергающим за ниточки существующих лидеров рас и столпов Силы, для управления этим миром опосредованно, то есть чужими руками.

Перейдя из астрала в реальный мир возле того древнего монастыря, что продуцировал самый сильный поток праны, я оказался в небе, над высокогорной местностью. Вокруг высившегося милях в трех над уровнем океана каменистого плато, вздымались горные вершины, чьи массивные пики блестели льдом и снегом в лучах полуденного солнца. Само плато располагалось, видимо, чуть ниже уровня вечных ледников, а потому серело своей голой каменистой поверхностью на фоне повсеместной белизны, окружающей его со всех сторон замерзшей воды на горных вершинах.

Монастырь, если так можно было назвать конгломерат различных зданий и построек, обнесенных довольно мощной стеной, больше подходящей для какого-нибудь замка или крепости, занимал солидный кусок десятимильного, почти квадратного плато. Прямо за его стенами я заметил крупные пятна свежей зелени, некоторые из которых были под стеклянными колпаками и представляли собой, по всей видимости, громадные оранжереи. Ближе к центру всего этого огороженного пространства, располагались различного назначения хозяйственные, сложенные из камня здания, мазанки и деревянные склады, а так же небольшие, жилые домики. Архитектурным центром же всего монастыря, служил величественный, белокаменный собор, с боковой, пристроенной слева колокольней, и высоким центральным куполом, в форме рыцарского шлема.

Двустворчатые ворота крепостной стены, из местного аналога дуба, поражали меня своей монументальностью. Сейчас они были открыты, а потому проходя мимо, я поразился толщине их створок, которая составляла не меньше полутора десятков футов. Обитые широкими, медными полосами, крепившими толстые брусы, из которых они были сложены, створки темнели очень старым деревом, от времени превратившимся по прочности, практически в металл.

Насыпная дорожка повела меня мимо стеклянных оранжерей, в которых росли ровными грядами овощные, культурные растения, между которых в полный рост шагали священнослужители в длинных рясах. Они без спешки и суеты занимались подобающими делами, благодаря чему внутри оранжерей царил идеальный порядок, а растения радовали глаз своей ухоженностью и видами на богатый урожай.

Меня никто не останавливал, хотя я и подмечал на себе косые взгляды местных служителей культа. Видимо в этой удаленной от цивилизации местности, не часто появлялись незнакомцы. Кроме того, мой внешний вид, благодаря строгому покрою толстой, дорожной мантии, и широкополой шляпе, мог означать что угодно, но только не послушание. Я шагал все дальше, и мимо меня потянулись каменные, одноэтажные постройки, внутри которых многоголосно блеяли козы, кудахтали куры, и хрюкали свиньи. По другую сторону от дорожки, по которой я шел, темнели бараки почти без окон, служившие явно складами, или какими-то мастерскими.

Жилые домики, где жил местный клир, жались своими палисадниками ближе к громаде собора, вокруг которого блестела круговая, обсыпанная мелким гранитным отсевом, не слишком широкая площадь. Ее пересекала, заканчивающаяся главными вратами храма та дорожка, по которой я сейчас шел. Храм был тоже открыт. Внутри него, как я слышал даже из просторного притвора, шла полуденная служба.

За время моих многочисленных путешествий, я столько раз приспосабливал свой речевой аппарат к различным языкам и диалектам, что мог, наверное, экспромтом и сам отслужить любую, самую длительную и сложную службу. Но сегодня, местный служитель меня поразил. Его мощный, глубокий и распевный глас, без всяких усилителей и микрофонов наполнял собой все огромное пространство этого древнего собора.

Судя по положению солнца, служба шла уже не первый час, если, конечно, начало ее совпадало с полуднем. Но речитатив старца все так же громогласно гремел под сводами амвона, разносясь и заполняя собой не только все огромное подкупольное пространство, но и боковые приделы, возносясь затем на хоры. Мелодика и мощь голоса, ведущего службу священника, никак не вязались с его старческой, тщедушной фигуркой, худобу которой не смогли скрыть даже его пышные, ниспадающие до пола, богатые, ритуальные одежды.

Я дослушал службу до конца, просидев еще полчаса с края, у самой стены, на низенькой, деревянной лавке. Когда последние песнопения закончилась и все начали расходиться, я противоходом к ним направился к амвону, стараясь успеть застать священника до того, как он скроется за иконостасом. Моя фигура, закутанная в черный, теплый плащ, привлекла его внимание, и он явно специально задерживался, видя мое целенаправленное к нему движение. Мановением руки старец отпустил прислуживающих ему адептов и смиренно ждал, пока я пересеку просторный зал центрального нефа.

– Не часто мы видим в нашей святой обители мирских гостей, – поприветствовал он меня, щурясь по-старчески. – Чем я могу быть полезен доброму страннику?

– Мое имя Морон и я прибыл сюда с целью помочь вам освободить этот мир от нашествия демонов.

Я не стал ходить вокруг да около, сразу же обозначив свою цель. Дело в том, что прищур старца мне самому сразу сказал о нем очень многое, что было скрыто от стороннего взгляда за маской подслеповатого старика. Его взор буквально буравил меня насквозь, силясь преодолеть всё наносное и углубиться в самую мою суть, а когда ему это не удалось, на лице священника не отобразилось даже тени удивления. Лишь седые ресницы старца чуть затрепетали, словно не решаясь приоткрыть глаза его еще хотя бы на долю дюйма.

– Пойдем со мной, добрый путник. – Священник, никак не отреагировав на случившееся, просто развернулся на месте, и зашагал вглубь храма.

Мы пересекли амвон, повернули направо и вышли на солей, а затем, через южные Врата, прошли за иконостас, оказавшись в алтарном пространстве. В центре его, на массивном каменном основании, стоял золоченый Престол. Сверху он был накрыт бордовой парчовой тканью, которая свешивалась по краям, примерно до середины его метровой высоты. Над Престолом нависал мощный киворий, в виде изукрашенного золотой росписью балдахина, опирающегося своей кровлей на четыре тонкие, резные колонны, вырастающие из углов прямоугольного основания алтаря. Под балдахином, на парче, в самом центре лежало расписанное золотом Писание в дорогом, явно специальном, ювелирном издании.

– Разве это ортодоксально? – Поинтересовался я, имея в виду присутствие себя, как мирянина, в святая святых любого действующего храма.

– Боюсь, ты даже не человек, а потому святые законы нашей расы и каноны божественной Веры этого мира неприменимы, в столь вопиющем случае, как нарушение Нашей, – он подчеркнул интонацией последнее слово, – святой алтарной преграды. – Священник тяжело опустился на длинную, узкую скамью дарницы, и махнул мне рукой, чтобы я присоединился. – Слушаю тебя.

– Мне нужно понять, для начала, как именно появились эти создания Хаоса в мире Серенити. Причем желательно без обычных ваших политесов, глубокомысленных замалчиваний, и прочей словесной шелухи. – Я продолжал стоять, не торопясь присаживаться рядом со старцем, ментально поддерживая возникшее в результате его действий, напряжение между нами.

Священнослужитель как то разом сгорбился, несколько раз бросил на меня острые, режущие сам воздух взгляды исподлобья, но ничего не добившись, кроме ответной реакции от меня в виде все мрачнеющего и наливающегося силой взгляда, вздохнул и словно покорившись неизбежному, перешел на мыслеречь:

– В этом наша вина, пришелец, – горечь его мысленной передачи была сравнима с горчичным порошком. – Давным-давно, когда люди еще находились на пике своей экспансии по расширению территорий, Вера не успевала за воинами, идущими в многочисленные походы на новые, неизведанные просторы нашего материка. Священников просто не хватало для сопровождения всех отрядов, а сил и средств, чтобы отстраивать во все новых поселениях, даже самые простые храмы, не было тем более. В это же время, надо же было так неудачно совпасть, – посетовал он. – Наш бог покинул этот мир, удалившись из своих чертогов по только Ему ведомым путям, а Ангелы Его, были больше заняты выяснением главенства между собой, чем нашими мирскими заботами.

Я молча слушал старого священника, который, под моим не слишком сильным ментальным давлением, облегчал сейчас собственную душу, рассказывая о всё более усугубляющихся проблемах его Веры. Я и сам знал, что священнослужители этого мира почти уже дошли до точки, а потому любая пришедшая помощь, как в моем случае, воспринималась ими как манна небесная. Мыслеречь способствовала исповеди старца, потому как слова, подобные тем, что я сейчас получал от него в виде пакетов сухой информации, он просто не смог бы, как истовый верующий, произнести вслух.

– И что же произошло дальше? Пока я не вижу ничего фатального для Веры.

– В те времена, о которых я сейчас поведу свою речь, Первосвященником был не я. Здесь, в этих святых стенах самой Первоцеркви, каждый год, по традиции заседал Совет, из которого ныне, в живых остался только я. На том памятном заседании, решалось множество важных вопросов Веры, но самыми главными в тот день, были даже не они. Глава Синода вынес на обсуждение Совета план решительных действий, для восстановления роли Бога в жизни всех людей. Сразу скажу, что я был против того варианта, что высказал тогдашний Первосвященник. Но мой голос «против», оказался единственным в тот день. Шестеро из семи членов Совета, соответствующих своим Ангелам, проголосовали иначе, и его страшный план был претворен в жизнь.

Мыслеречь не способна на обман, и я чувствовал всю истинную горечь и боль, сквозившие, словно из доселе открытых его душевных ран. Он транслировал их сейчас в мой мозг, с помощью эмоциональной окраски своего повествования.

Первосвященник не стал говорить дальше, а отослал мне цельный мыслеобраз того события, чтобы я смог понять не только голую информацию, а еще и все прочие, сопутствующие ощущения и образы из того памятного ему дня. Я увидел всё, как будто бы я сам в тот день стоял среди членов высокого Синода:

«Величественное, громадное здание кафедрального собора, не этого, а в разы большего, находящегося в столичном граде королевства людей, сияло семью своими золочеными куполами. Но внутри него не было сейчас никого из прихожан. Под сенью его могучих стен, этим ранним утром творилось то, что не должно было быть увидено никем, кроме членов священного Синода. Под центральным куполом, в самом центре молельной залы, светилась ультрамариновым светом огромная Пентаграмма Вызова.

Воздев руки, по окружности окаймляющей ее, стояли семеро главных священнослужителей расы людей. Тот, кто одет был как Первосвященник, молодой еще, по меркам клира человек, нараспев читал Слова, которые я прекрасно понимал, хотя они и звучали сейчас на ином языке. Я знал не сами эти слова, но их глубинное значение, и мороз медленно сковывал сейчас мне спину, превращая мой позвоночник в соляной столб, ибо никогда, нет, не так. НИКОГДА я сам не решился бы произнести их вслух.

Одновременно с заключающей Ритуал Вызова осанной, Пентаграмма ярко вспыхнула, озаряя в темноте лица стоящих вокруг нее людей мертвенным синим цветом, превращая их кожу на миг в оскал живых мертвецов. Пылающие потусторонним светом нити Узора слились в ревущем от энергии центре, и оттуда, вверх вознесся столб объединенной мощи, что вложили эти несчастные в открывающиеся черные, как смоль Врата. Крик ужаса застыл немой гримасой на лицах многих из участников, осознавших только сейчас, что именно они натворили, но было уже поздно. Обессиленные, высосанные до дна, уже обретшим самостоятельность Ритуалом, они тряпичными куклами падали вдоль защитной окружности Знака. А на них, сначала мелкой пылью штукатурки, а затем и осколками все более крупных камней, обрушивался пробитый столбом иссиня-черной энергии каменный свод центрального купола кафедрального собора. Тот, чьими глазами я сейчас смотрел, получив несколько не значительных ударов осколками обрушивающихся камней, медленно отползал в сторону, стремясь защитить свое едва живое от бессилия тело, от самых крупных несущихся вниз каменных блоков и разлетающихся в результате их падения осколков.

Его глазами я увидел, как трех членов Совета уже расплющило между мозаичным полом и огромными упавшими булыжниками, но смерть их, как оказалось, не была так уж ужасна, по сравнению с судьбой еще живых. Из разверзшегося зияющими трещинами пола, на месте угасшей пентаграммы выползали костлявые, гипертрофированные, черные, чешуйчатые лапы, заканчивающиеся длинными, слегка загнутыми вовнутрь когтями. Цепляясь за искореженные плиты, они со скрипом кости о камень вытаскивали в этот мир дымящееся, покрытое всполохами мерзкого, потустороннего огня, ужасное тело демона. В оскале и горящих красных глазах его, я видел потусторонний голод и бешеную жажду теплой крови и живой плоти. Едва показавшись выше уровня разрушенного Вратами пола, пасть его хищно ощерилась, уж не знаю сколькими десятками острейших зубов. Глаза демона пылали яркими углями, осматривая все вокруг, и вдруг вспыхнули нестерпимой радостью, когда он увидел, что ограждающая преграда разорвана. Я посмотрел в направлении его взора и похолодел. Окружность провалившейся внутрь пентаграммы действительно была в нескольких местах стерта телами членов Синода и разбившимися осколками все еще падающих сверху камней. Тут же, одна из лап демона, отправила себе в пасть еще живого, но израненного Первосвященника, орущего что-то беззвучно распахнутым в гримасе ужаса ртом. Демон, получив новый импульс силы, тут же выпростался из разлома, оглянулся вниз, рыкнул, словно зовя кого-то еще, и поскакал к выходу из собора, преодолевая за каждый прыжок своих четырех лап сразу с дюжину футов. Он был теперь полностью свободен, пожрав беззащитного Призывателя, и тем самым оборвав последнюю сдерживающую его в подчинении, ритуальную нить.

Со стороны улицы, тут же послышались заполошные крики ужаса, но глаза того, кем я сейчас себя ощущал, находясь внутри его ментального образа, смотрели не туда, а на выползающих следом, более мелких, но от этого не менее жутких демонов. Если первый был в холке футов десять, то эти показались мне в полтора или даже два раза меньшими, хотя и они сильно превышали по размерам обычных людей. Две, пять, десять фигур, абрисы которых были подсвечены лишь пламенеющем в глубине провала красным, как кровь, пламенем, вылезали друг за другом и устремлялись следом за своим вожаком, превращая улицы мирного города в страшный, кровавый ад. По пути, они не гнушались и телами мертвых и еще едва живых высших священников, разрывая и закидывая куски кровавого месива их тел себе в пасть. Но делали это они явно на ходу, стремясь поскорее очутиться подальше от места своего появления в этом мире. Наверное, именно их спешка и сохранила жизнь тогда еще молодого высшего священника, едва вошедшего в первый круг клира.

Трубный глас медных духовых инструментов расколол кровавый от света, сочившегося из преисподней, и запаха растерзанных тел, спертый воздух собора, оглашая собой приход Ангелов. В правом верхнем углу подкупольного пространства, где балки разрушенного свода еще держались за счет одной из уцелевших колонн, образовался светлый портал, из которого на каменное крошево, обильно окропленное кровью членов Синода, спустились сразу трое божественных созданий. Белоснежные, трепещущие своим оперением крылья первых слуг Бога, принесли во мрак амвона и боковых приделов ослепительно сияющий свет, источником которого были их высеченные, словно бы из белого мрамора, бесстрастные лица. Три Ангела своими цепкими, пылающими нестерпимым, но неопалимым огнем взорами, мрачно осматривали разрушенные внутренности некогда величественного собора.

В это же время, из разлома полезла еще одна, монструозного размера тварь, наверное, самая крупная из всех, кого увидел сегодня свет этого мира. Лапы и голова ее уже показались над полом, когда один из Ангелов швырнул в пролом сияющее копье, футов двадцать длиной и состоящее из самого света.

Тварь будто бы поперхнулась, проводив взором оружие, пронзившее ее насквозь и улетевшее дальше, в саму бездну. Из ее клыкастой пасти вверх ударил поток черной, вонючей крови, запятнавший хитон крылатого создания, из чьих рук вылетело световое копье. Ткань, состоящая из самого света, причем божественного ранга, в местах попадания кровавых брызг из пронзенной глотки демона задымилась смрадным чадом и начала расползаться, обнажая розовую, как у младенца кожу небесного создания.

Еще одно копье, уже из других рук, неуловимо просвистело рядом и, воткнувшись в край дыры, пригвоздило наконечником одну из лап лезущего наверх демона, сравнимую по размерам с телом взрослого человека.

Взревев, разбрызгивая нечестивую кровь во все стороны, тварь хаоса выдернула лапу, оставив на полу изрядный кусок плоти, тут же начавший истаивать очередным облаком зловония и серы. Не в силах выпростать свое тело наверх одной лишь своей здоровой конечностью, демон поднял поврежденную культю, и с воем, от которого моя заиндевевшая спина чуть не разлетелась на осколки, вогнал ее прямо кровоточащей раной в острые обломки плиты, превращая в живой рычаг. Третье копье, свистнув рассекаемым воздухом, вновь поразило тварь, зашедшуюся в надсадном кашле. Горло демона добавилось еще одной раззявленной пастью, вот только беззубой, зато сверкающей обломками черных, антрацитовых позвонков.

Хрипя и кашляя дымящейся кровью из пасти и из новой дыры, он бросил безрезультатные попытки выбраться, и с удаляющимся воем рухнул вниз, царапая когтями неровные стенки пролома в попытках зацепиться или, в крайнем случае, замедлить свое падение. Освободившиеся от боя Ангелы, резво хлопая крыльями, ринулись за ним вдогонку, на лету создавая и швыряя в пролом все новые, уже не копья, но дротики, сравнимые размерами с пиками людей. На минуту внутри собора стало звеняще тихо.

Новый, рокочущий звук, донесшийся откуда-то изнутри, а точнее прямо из-под пола, снова сковал страхом едва обретшего способность дышать священника. Из дымящегося испарениями зёва пролома сначала вылетел истерзанный Ангел, больше сейчас схожий с бойцовым петухом, из последних сил, но все же выигравшего смертельный поединок. Следом, ему вдогонку понеслись на лету истаивающие смрадным дымом, черные как смоль стрелы, но он уже вывернулся из зоны поражения, заложив внутри храма какой-то безвольный, кривой пируэт. Белесые, изломанные перья из его крыльев и новые черные лапы, причем сразу три, показались над поверхностью пола собора, когда сквозь еще открытый божественный портал, в мир снизошли оставшиеся четыре слуги Творца. В руках они держали медные трубы и какие-то еще не понятные, но явно духовые инструменты, в которые они дули в унисон. Но мой транслятор мыслеобраза в этот момент видимо оглох, ибо я ничего не услышал. Впятером, с явной натугой, они сумели-таки затворить своим божественным Светом и песнопениями, зияющий в полу провал, пожертвовав в итоге двумя своими собратьями, которым не суждено было уже оттуда никогда вернуться, и третьим, чьи раны, нанесенные тварями Хаоса, потушили его божественное сияние навечно».