Честно говоря, мне вся семья Кобб не очень нравится. И я верю, что Дорис вообще не читает, как и её дедушка. Бесполезно предлагать им романы мистера Диккенса.

Пришлось строго объяснить Дорис, что никого нельзя называть убийцей, пока это не признал суд, а кроме того, доктор Бердфорд – в принципе не тот человек, который смог бы убить, да ещё и собственного пациента, да ещё и в собственной приёмной.

Но Дорис со мной не согласилась. Сказала, что никогда не знаешь, что может прийти в голову маньяку. Маньяку, Пру! Вот уже доктор Бердфорд у неё и маньяк.

А тут ещё на почту зашёл молочник, услышал, о чём мы говорим, и стал с энтузиазмом доказывать, что кроме доктора больше некому было убить, и вообще среди докторов всегда было и будет много убийц, это, мол, профессия такая, их всех прямо тянет на убийство, потому что они слишком хорошо знают, как у человека внутренности расположены.

Ах, Пру, ну как же так? Как они могут нести такой бред? Ведь когда всё было хорошо, эти же самые люди – буквально эти же самые – обожали доктора Бердфорда. Кто лечил молочника, когда тот сломал ногу? Уж как молочник радовался, когда смог ходить, а потом даже бегать! Сейчас и не скажешь, что было время, когда он еле ползал с костылями. А Дорис? Как она тяжело болела в прошлом году, доктор ходил к ней каждый день, она потом на каждом углу хвалила его, а теперь такое говорит! Я напомнила Дорис о том, как доктор её вылечил, а она сказала:

– Это же просто его работа, что же мне теперь, всю жизнь ему кланяться?

Бесполезно было объяснять, что чувствовать благодарность – не значит всю жизнь кланяться. Мы с Ив купили бумагу и пошли домой очень расстроенные.

Дома нас уже ждала машинка, и изумлённая Мэри хотела знать, что с ней делать. Мы поставили машинку в гостиную и сразу же принялись писать тебе.

Кстати, на всякий случай сообщаю: Мэри мы тоже рассказали историю о срочной подработке. Как будто я буду диктовать по рукописи, а Ив печатать. Закрыли дверь в гостиную и попросили Мэри не входить, пока мы работаем. И разговариваем тут вполголоса, опасаясь подслушивания. Всё это и смешно, и дико, но я действительно не хочу, чтобы слухи о нашем расследовании поползли по всей деревне. Мэри – ужасная сплетница.

Прости, что нагрузила тебя всеми этими подробностями, но я так огорчилась из-за разговора на почте! Мне было просто необходимо всё это выплеснуть. Понимаю, что никаких важных новостей мы за это утро не узнали. Только прониклись нехорошей атмосферой и впали в уныние.

А теперь наконец переходим к главному – к описанию того, что же произошло в тот день в приёмной доктора. Вернее, к тому, о чём мы примерно знаем. Ведь о том, что там на самом деле произошло, никто доподлинно не знает, в этом-то всё и дело.

Итак, возвращаемся в роковое утро среды.

Напоминаю тебе, хотя ты, конечно, всё это уже изучила в прошлом письме: в ту среду у доктора было четыре пациента – мистер Браун на девять, мистер Крайстер на девять тридцать, мисс Белл на десять и миссис Броу на пол-одиннадцатого.

Они все пришли в приёмную в полдевятого – конечно, кто-то раньше на несколько минут, кто-то позже, но все примерно в одно и то же время. Расселись по неудобным креслам (хотя, возможно, им-то было удобно) и стали ждать доктора. Приёмная была открыта, но кабинет закрыт – доктор пришёл только без пятнадцати девять. Он вошёл в приёмную через дверь, ведущую из частной половины, и снова запер её после этого. Доктор сказал, что в девять часов вызовет первого по очереди, и зашёл в кабинет.

Прошло минут десять, и тут случилось нечто непредвиденное.

Дверь, отделяющая приёмную от частной половины, снова открылась, и в неё влетела Элис с криком и плачем.

– Элберт, он упал, скорее, скорее!

Всем было понятно, что она говорит об их малыше. Доктор выскочил из кабинета и понёсся за женой на частную половину дома. Обе двери он в спешке не закрыл.

Пациенты остались в приёмной в надежде, что с младенцем всё в порядке и доктор скоро вернётся. Примерно в девять пятнадцать, когда стало ясно, что расписание в любом случае уже сдвинулось, миссис Броу сказала, что у неё всё было рассчитано, а теперь она боится опоздать на заседание женского комитета, поэтому лучше потом запишется на другой день. Попросила остальных передать это доктору, когда он вернётся, и ушла.

Ещё минут через пять то же самое сделала мисс Белл: сказала, что должна в определённое время сменить отца за прилавком, он будет недоволен, если она опоздает, и убежала.

После них и мистер Крайстер сдался и тоже ушёл. Попросил мистера Брауна сказать доктору, что они все потом запишутся заново. Мистер Браун обещал передать, потому что он собирался дождаться доктора. Так, по словам мистера Крайстера, и сказал: «Я определённо его дождусь, он мне очень нужен». Очень нужен! Загадочно, правда?

А примерно без двадцати десять доктор Бердфорд вернулся в приёмную и увидел там застреленного мистера Брауна.

Застреленного, Пру! За те десять минут, что мистер Браун оставался в приёмной один, кто-то его застрелил! Прямо в голову. Ужасно. Когда пришёл доктор Бердфорд, бедный мистер Браун был уже мёртв и лежал на полу в собственной крови. Оружия рядом не было. Совершенно точно не самоубийство.

Это очень краткий пересказ произошедшего – то, что я знаю из отрывочных разговоров с разными людьми (пока в основном с Мэри, а она-то, как ты понимаешь, поговорила уже со всей деревней). Я реконструировала историю из разных кусочков, но, может быть, что-то было не так или не совсем так. Конечно, я не могу пойти прямиком к доктору и начать его расспрашивать!

Одно скажу с уверенностью: с малышом доктора всё в порядке, слава Богу. Он тогда действительно упал, но всё обошлось.

Дознание состоится послезавтра, в понедельник, его откладывали из-за болезни коронера, так что мы многое узнаем послезавтра. Конечно, мы с Ив пойдём и будем самыми внимательными слушателями. Надеюсь, Ив даже будет записывать разные важные факты в свой маленький блокнот. Она говорит, что на всякий случай это надо сделать обязательно, а так как моя дорогая сестра владеет стенографией, у неё получится записывать быстро и точно. Ив даже придумала, что ответит, если кто-нибудь заметит и спросит, зачем она это делает. Ив скажет, что хочет развлечь этим нашу одинокую престарелую тётушку в Дорсете, которая любит читать о всяких происшествиях. Как ты понимаешь, нет у нас никакой тётушки ни в Дорсете, ни где-либо ещё.

Разумеется, всё тебе потом подробно расскажем.

Но я уверена: помимо официальных показаний, которые мы услышим послезавтра, очень важны частные разговоры с разными людьми. Мне кажется, после дознания будет уже уместно поговорить и с пациентами, которые были там в тот день, и с самим доктором… как бы невзначай. Думаю, нам с Ив обязательно надо побеседовать с каждым из них, вот только сначала мы хотим получить от тебя точные инструкции. О чём спрашивать? Что узнавать? Надо ли нам что-нибудь сделать конкретное? Как вообще действовать? Стоит ли войти в контакт с инспектором Редли? С констеблем Питерсом точно не стоит, это понятно, но и насчёт инспектора я сомневаюсь, вряд ли он по достоинству оценит наше рвение. Хотя… а вдруг…

Я в такой растерянности, милая Пру, но преисполнена решимости бороться за доктора. И Ив тоже. Пожалуйста, напиши, что нам делать, мы очень волнуемся.

Чуть не забыла сообщить важную вещь. Вот это я знаю совершенно точно: на другой день после происшествия полиция искала в пруду орудие убийства и нашла его – старый револьвер без отпечатков пальцев. Говорят, вода смывает отпечатки (или нет?), но в любом случае вряд ли убийца держал его голыми руками. Хотя, конечно, кто знает. Вдруг это всё-таки было убийство в состоянии аффекта?

С другой стороны, такого не может быть – не думаю, что кто-то пришёл в приёмную доктора, случайно захватив с собой револьвер, увидел мистера Брауна с его ужасным родимым пятном, мгновенно впал в состояние аффекта и тут же убил. Нет, конечно, нонсенс. Это должно быть умышленное убийство. Но как? И кто? Просто голова идёт кругом.

Дорогая Пру, ждём твоего письма, а пока что будем отдыхать и готовиться к дознанию. И попутно постараемся пособирать информацию – любую, какую только сможем. Завтра после воскресной службы надеемся с кем-нибудь поболтать. Мы с Ив обязательно пойдём в церковь – не только потому, что всегда посещаем воскресную службу, но и ради информации. Когда что-нибудь происходит, вся деревня появляется в церкви, даже те, кто обычно не ходит на службы, люди хотят услышать свежие сплетни. Мы, конечно, этим воспользуемся, хотя не думаю, что до дознания многое услышим.

Пожалуйста, напиши, как ты себя чувствуешь. Писем от тебя нет, и мы очень беспокоимся о тебе.

Твои преданные

Вайолет и Ивлин

Чуть не забыла! Пру, ты была права – садовник действительно влюблён в Мэри! Наслушавшись деревенских разговоров об убийстве, Мэри решила, что нам, трём женщинам в доме, не помешает защита (по крайней мере, она так мне сказала), и стала весьма ласкова с молодым Коулером, вследствие чего он передумал уходить. Конечно, мне он предложил другую версию – мол, собирался работать в поместье и боялся, что не хватит времени ещё и на мой сад, но сэр Артур взял другого садовника. Всё выдумано от начала и до конца – я точно знаю, что в поместье никого не искали и никакого нового садовника не брали, но, разумеется, молодому Коулеру я не показала виду, только потом похихикала с Ив. Какое счастье, он остаётся, теперь мне не надо беспокоиться о моих розах.

Уверена, Мэри сменила гнев на милость потому, что тоже в него влюблена. Знаю это точно: слышала, как она смеялась над его совершенно не смешной шуткой, причём смеялась искренне, уж я-то различаю, когда Мэри смеётся искренне, а когда только притворяется. Лишь влюблённая женщина так радуется шуткам мужчины, даже самым дурацким.

Надо же, прямо у меня под носом разыгрывалась такая драма, и я ничего не замечала! А ты приехала, Пру, и сразу всё поняла, как всегда. Боюсь только, что если они поженятся, я потеряю горничную: вряд ли Мэри, выйдя замуж, останется работать. Но уж молодой Коулер-то останется.

Дорогая Пру!

Поскольку письма от тебя снова не было, я решилась позвонить, несмотря на зловредного мистера Кобба, который наверняка подслушивал, ну и пусть. Твоя Глэдис чуть ли не в слезах сказала мне, что у тебя жар! Какой ужас. Она говорит – доктор приходит два раза в день. Я попросила её передать тебе, что мы с Ив волнуемся и молимся о твоём выздоровлении.

Ах, Пру, как же так получилось! Но я знаю – организм у тебя очень крепкий, несмотря на внешнюю твою хрупкость, и доктор у вас там хороший, так что мы с Ив надеемся на лучшее. Глэдис сказала, ты даже в полубреду просила её складывать отдельно наши письма, и я поняла – мы должны продолжать их писать. Когда тебе станет лучше, они, возможно, помогут отвлечься от последствий тяжёлой болезни.

Поэтому мы сейчас опишем тебе все подробности сегодняшнего дознания, как и обещали.

Хотя нет, сначала два слова о вчерашней воскресной службе.

Все с нетерпением ждали проповедь преподобного Робинса – скажет ли он что-нибудь об убийстве. Прямо он не сказал, однако напомнил всем прихожанам о необходимости творить добро, памятуя о том, что жизнь человеческая может прерваться в любой момент. Это звучало трогательно. Но главной особенностью проповеди была её краткость. Всем это показалось странным, потому что наш викарий очень любит проповедовать долго, со вкусом, приводя библейские цитаты, размышляя, вспоминая случаи из жизни. Мы-то с Ив понимали, в чём тут дело, почему проповедь была краткой. Викарий обычно не импровизирует, а читает заранее подготовленную проповедь, отпечатанную на машинке. А мы ведь забрали у него машинку, да ещё так неожиданно, прямо накануне воскресенья! Видимо, он отвык долго писать от руки. Нам было очень стыдно, но мы потом посовещались и решили машинку пока не отдавать. Ведь наше расследование – благое дело, не так ли?

После этого краткого отступления переходим к дознанию.

Поскольку, как ты помнишь, убийств у нас не бывало лет двадцать, на дознание собралась вся деревня – и те, кто верит в невиновность доктора, и остальные. Всем было очень интересно. Только из поместья никто не пришёл, но это не удивительно: сэр Артур и его жена не могут опуститься до посещения подобных мероприятий. Их сын мог бы, но он сейчас в Европе. Дворецкий у них слишком надменный, его тоже не было, а вот прислуга была – по крайней мере, я видела горничную и конюха.

Дознание проходило в помещении женского клуба. Вообще-то пространства там много, но места всё равно всем не хватило, народ толпился у входа. Мы с Ив предусмотрительно пришли задолго до начала и заняли неплохие места в третьем ряду. Оттуда было хорошо видно и слышно. (Первые два ряда были заняты самыми умными —теми, кто пришёл ещё раньше. Среди них было несколько журналистов – один из «Тримингтон ньюз», долговязый такой юнец, мы его узнали, он однажды приезжал в нашу деревню писать о ярмарке и наделал в своём репортаже кучу ошибок, и две дамочки непонятно откуда. Люди говорили потом, что они приехали аж из Лондона. Неужели наша деревня прославится таким ужасным образом? Грустно.)

Я надела свой выходной коричневый костюм, который ты так хвалила, а Ив – свой пепельно-розовый, и вместе мы смотрелись прилично, но скромно. Две старые любопытные леди – надеюсь, все нас так и воспринимают. Никому в голову не придёт, что мы собираем информацию для расследования, правда?

Чем бы ни болел коронер (напоминаю, дознание переносили из-за его болезни), он явно ещё не выздоровел до конца, потому что выглядел сердитым и уставшим, часто кашлял, сопел и сморкался. Однако он добросовестно старался вникать во всё, что говорилось, и иногда отпускал неожиданные саркастические замечания (надеюсь, на это его толкало плохое самочувствие, а не характер).

Констебль Питерс подробно рассказал, как его вызвали на место происшествия: