Ночь поглотила весь город. Адам пытался понять, где был, но разве что разглядишь в такой темноте? Ему лишь сейчас удалось успокоить дыхание, только сейчас перестало колоть в боку – он так бежал, что в голове загудело. А теперь он не понимал вообще ничего. Света не было почти нигде, фонари только изредка трещали, включались и гасли опять. Дом, в котором он жил, оказался безлюдным. Но квартира открывалась его ключом – может, просто ключ подошел? И эта надпись «Дом на ремонте»… Скорее всего, это был не их дом.

Он бы мог подождать маму там, но что-то ему говорило, что сюда она не придет.

– Эй, парень!

Адам вздрогнул.

– Да, ты… – прохрипел чей-то голос. – Закурить есть?

Адам хотел убежать, но сил уже ни на что не осталось.

– Ты что, новенький? – переспросил некто.

– Я ищу свой дом, – промямлил Адам, пытаясь отделаться от незнакомого человека. Он не видел его лица, только силуэт проступал из вечернего сумрака.

– Дом, – рассмеялся тот. – Ну ищи-ищи, я свой так и не нашел. Не нашел. – Человек скрылся в том же мраке, из которого и появился. – Не нашел, – доносилось из пустоты. – Не нашел…

Шаги затихли, и Адам пошел – главное, не стоять на месте. Если стоишь, значит, смирился, а это не про него.

Дома нависали над ним своими тенями, будто призраки в темноте, и казались пустыми. Или же в них все спали? Наверное, спали. Не может же быть все пустым! Улицы не отличались одна от другой, они все сливались воедино, образуя один непроходимый кошмар. Пару раз зайдя во дворы, он натыкался на обычный тупик, улица обрывалась, как бы говоря всем своим видом: «Тебе не сюда». Он разворачивался, и шел обратно, на другую такую же улицу, и все ходил лабиринтами, забыв, где идет. Резко стемнело, будто кто-то вмиг отключил ночное светило. Луны он, кстати, нигде не видел. Если по выходе из метро еще можно было разглядеть номера домов, то теперь ничего не было видно – ни номеров, ни названий улиц.

«Скорее бы утро, – подумал Адам, – скорее бы закончился этот кошмар».

То, что этот кошмар не закончится ни утром, ни следующим днем, он чуял нутром. Ничего не закончится. Но день всегда лучше ночи, а свет сильнее любой тьмы.

Он сделал шаг и не почувствовал твердой опоры. Под ногой что-то качнулось и громко брякнуло в темноте. Он провалился под землю и сейчас просто летел в пустоту. Пролетев чуть больше трех метров, Адам больно приземлился на копчик. Теперь он не видел вообще ничего. Та ночь, что была наверху, уже не казалась столь темной. Настоящая темнота была здесь, под землей. Адам почесал больной копчик, пошевелил ногами, понял, что ничего не сломал, и только сейчас осознал, где он. Наверху зевал полумесяцем наполовину открытый люк, вокруг пахло сыростью.

– Канализация, – выдохнул он и уже хотел было встать, как рядом что-то зашевелилось. Адам прижался к стене, стараясь почти не дышать. Это похоже на крыс. Как же он их ненавидел!

– Эй! – Луч фонаря ударил в лицо. – Ты кто?

– А ты? – Адам закрыл рукавом глаза.

– Матео, – голос незнакомца был детским.

Пацан – понял Адам и даже обрадовался тому.

– Фонарь убери, – пробурчал он недовольно, сделав голос чуть погрубей. Он был старше, и этот факт убрал все смятение – там, откуда он родом, тот, кто старше, тот был и прав.

– А, прости, – протянул звонкий голос.

Фонарь погас, но тут же зажглось что-то рядом – свет не был столь резким, он был рассеян и нес тепло.

Адам увидел лицо, испачканное, озорное, с темными, как угольки, глазами и рыжей копной волос. Пацану было лет десять, не больше.

– Тебя как зовут? – спросил он.

– Адам.

Мальчик вытер рукавом мокрый нос и подал ему грязную руку.

– Хорошо, что ты на меня свалился.

Адам встал, потирая бок.

– Это еще почему?

– Вдвоем не так страшно ночью.

– А днем ты отсюда не выходишь?

– Днем? – посмотрел на него пацан, шмыгнув веснушчатым носом. – Ты новенький, что ли?

– Чего?

– Здесь не бывает дня.

Рассеянный теплый свет шел от керосиновой лампы. Адам не видел такую в жизни, только на картинках или в старом кино. Фитилек в ней нервно дрожал, на дне – прозрачная жидкость. Такая же была в бутылке Матео, которую он носил с собой.

– Второго фонаря у меня нет, – сказал, улыбаясь, пацан. – И запасных батареек тоже. А эту штуку я неделю назад в заброшенной церкви нашел.

– Почему ты не наверху?

– Тут безопаснее.

– А там?

– А там полно психов.

– А ты что, не псих?

– Если только такой же, как ты!

Они оба расхохотались. Их дрожащие от смеха тени тряслись на стенах подземелья, превращаясь в веселых чудовищ, забавляя их еще сильней.

– Слушай, а если серьезно, где мы? – наконец спросил Адам.

– В одном странном месте.

– Я думал, это мой город.

– Я тоже так думал, когда здесь проснулся.

– Проснулся?

– Ну да, я на улице спал, а потом проснулся. Смотрю – еще ночь, опять заснул, потом проснулся, а ночь не кончалась, так я и понял, что что-то пошло не так.

– Сколько ты здесь? – спросил Адам.

– Не знаю, время идет совсем по-другому, когда пропадает день. Сначала я считал, сколько раз засыпаю. Если в сон опять клонит, значит, и день прошел, потом перестал считать.

– А родители твои где?

– Я бездомный.

– Извини.

– А твои?

– Маму я не нашел. От нашей квартиры почти ничего не осталось. А папа живет на другом конце города.

– Думаешь, он тоже здесь?

Адам пожал плечами.

– Можем завтра его поискать.

Мальчишка достал из-за спины два мешка с вещами. Один положил под голову, а второй отдал ему. Адам тоже разместился, как мог.

– И ты тут всегда живешь?

– Нет, – протяжно зевнул Матео, – обычно я живу в нескольких километрах отсюда, на чердаке одного заброшенного дома. Там у меня есть все: и кровать, и шкаф, и даже стол.

– А что ты делаешь здесь?

Мальчик зевнул.

– Выход ищу.

– А его разве можно найти?

– Не знаю…

Адам заснул почти сразу. Перед тем как закрыть глаза, он подумал, что небезопасно засыпать рядом с посторонним мальчишкой, ведь тот мог его обокрасть, но потом вспомнил, что кошелька у него не было, как и мобильного телефона, и вообще этот веснушчатый парень был гораздо богаче его. У него были фонарь и лампа на керосине. А у Адама не было ничего, кроме страха и адреса папы.

Постепенно погружаясь в сон, когда ты и не здесь, и не там, а будто между двух временных измерений, он надеялся, что откроет глаза и окажется дома. Вот только дом почему-то представлялся ему тем самым – высоким и страшным домом, с плесенью и пауками, с квартирой, что была уже не его. И как бы он ни старался представить квартиру другой, чистой и светлой, с запахом какао и маминого печенья, ничего у него не получалось. «Тревога рождает кошмары», – вспомнил он чьи-то слова. Может, все это и было кошмаром, одним долгим сном, и сейчас он проснется, прямо сейчас…

Когда Адам открыл глаза, щель от приоткрытого люка была гораздо светлее, чем тогда, когда он засыпал. Значит, день здесь все-таки был? Хотя это был скорее не день, а вечер. Вероятно, Матео был прав. Интересно, который час?

Он взглянул на часы.

Они все так же стояли на шести часах.

– Здесь у каждого время свое, – услышал он голос нового друга.

Мальчишка все улыбался, озаряя темноту подземелья своим веснушчато-белым лицом. Наверное, он родился там, где постоянно светило солнце. А теперь и ему пришлось жить в этом мраке.

– Ну что, пойдем? – засобирался Матео, достав мешок из-под спины.

– Куда? – Адам потер глаза.

– Отца твоего искать. Иногда взрослые все же нужны.

Они поднялись по ржавой лестнице и, отодвинув люк, выбрались на свежий воздух.

Это был вечер, темный, сырой, чуть светлей, чем тогда, когда Адам выбрался из метро.

– Значит, здесь так всегда – либо вечер, либо глубокая ночь? Как в солнечное затмение?

– Ага, – улыбнулся Матео. – Света нет, да и солнца тоже.

Адам посмотрел на небо. На нем и правда не было ничего – ни луны, ни солнца, ни звезд. Одно сплошное серое полотно, будто кто-то накрыл плотной тканью весь этот город, забыв его дорисовать.

– Вечером не так страшно, – огляделся Адам. – Не так, как ночью, правда?

– Правда, – согласился Матео и побрел вдоль дороги.

Они шли молча с перекинутыми через плечо мешками. В таких Адам носил футбольную обувь. Он не знал, что спросить у Матео. Точнее, не так – он хотел спросить так много, что не знал, с чего и начать. Но больше всего его беспокоила мама, и тот чертов дом, и то, что случилось в метро, и почему никто его не искал. Он был чуть старше Матео, но ведь он не был сиротой! Что случилось с их миром? Почему солнце погасло, и где они были вообще?

– Ты знаешь, где мы, Матео? – наконец спросил он и сам того испугался. То, что придется услышать, может, и не захочется слышать вообще.

– В каком-то странном месте, – ответил Матео. – Но это не мой мир, точно, он совершенно другой.

– И не мой, – согласился Адам. – А взрослые знают, что делать?

– Взрослые, – усмехнулся Матео. – Они спятили почти все.

– Как это?

– Взрослые здесь, – он задумался, – не такие, как там. Вон, смотри!

Адам посмотрел через дорогу, куда указывал ему Матео, – там, возле пыхтящей трубы, человек готовил лепешки.

– Торговец лепешками, – сказал Адам, не увидев ничего необычного.

– Давай подойдем. – Матео схватил его за рукав и потащил за собой.

– Ты же сказал, все взрослые посходили с ума…

– Не все психи опасны. – На его конопатом лице расплылась хитрющая улыбка.

– Может, не надо?

– Ты разве не хочешь есть?

Адам призадумался, прислушался к своему желудку и понял, что совершенно не хочет. Точнее, о такой необходимости он, конечно же, помнил, но есть ничего не хотел.

– Вообще-то нет, – сказал он.

– Ага, вообще-то и он ничего не продает, – усмехнулся Матео.

– Не продает?

– Не-а! Здравствуйте, дядя Ансаф! – крикнул он продавцу, словно тот плохо слышал.

Серьезный господин с бородой только мельком взглянул на Матео и продолжил готовить, обжаривая лепешку с обеих сторон.

– Он не отвечает, пойдем, – засобирался Адам.

– Нет, ты подожди. Как дела, дядя Ансаф? – окликнул он повара еще раз.

Тот не отвечал, будто впал в какой-то транс, переворачивая лепешку снова и снова.

Они смотрели на него уже минут десять, пока Адам наконец не понял.

– Он готовит одну и ту же лепешку!

– Я думал, до тебя никогда не дойдет, – хихикнул Матео. – А вон тот господин, – указал он в другую сторону, – красит один и тот же забор, а вон тот чинит одну и ту же обувь. В общем, лучше им не попадаться и не прерывать процесс, иначе знаешь как взбесятся, у-у-у. Ты же не попадался взрослым?

– Меня только таксист подвез.

– Таксист, – протянул Матео. – Здесь много таксистов.

– У этого вся машина сигаретами пропахла.

– Сигаретой, – поправил он его.

– Что?

– Сигаретой пропахла. – Он принюхался к Адаму. – Знакомый запашок. Это Кривой Вилли, у него только одна сигарета, он ее выкуривает, а она появляется снова, как эта лепешка, как недокрашенная часть забора, как ботинок, который невозможно дошить. Здесь происходят странные вещи. Все появляется снова и снова, если этим не перестать заниматься.

– Появляется, – прошептал Адам. – Но почему?

– Я же говорю – странный мир.

– А почему он кривой?

– Кто?

– Вилли.

– Постоянно сидит. Если увидишь, как он вылезает из машины, то поймешь почему, – ухмыльнулся Матео. – Он похож на кочергу.

– Бедный Вилли…

– Не-е, с ним все хорошо! Лучше, чем с теми, кто хочет выйти. Он ничего не хочет, потому ему хорошо. Нет желаний, нет страданий – помнишь такую песню, а?

– Нет…

– И я не помню.

Стоило им отойти от мужчины с лепешкой, как Матео запел опять:

– Только одна строчка застряла: нет желаний – нет страданий, тра-та-та-та-та. Точно не помнишь?

– Точно не помню.

– Эх, жаль.

Адам ничего не понимал. Мозг его закипал, нервы напряглись до предела.

– Да где же мы?! – крикнул он, да так сильно, что вены взбухли на его шее.

Ансаф оторвался от лепешки, мужчина с зеленой кистью – от своего забора, а сапожник – от ботинка.

– Тихо ты! – шикнул на него Матео. – Нет ничего страшнее, чем напугать спокойных.

Они отошли еще дальше.

– Я зову это место Лимбом, – шепнул он на ухо новому другу.

– Чем? – не расслышал Адам.

– Лимбом. Здесь все циклично.

– Они не могут делать что-то другое?

– Могут, но им легче делать то, к чему они привыкли. Так легче не сойти с ума.

– Они же уже сошли.

– Ну не так сильно, как те, другие…

– А здесь еще другие есть?

– Здесь чего только нет, – ухмыльнулся Матео.

– А почему мы не застряли в цикле, как они?

– Потому что мы можем делать что захотим!

– Как это?

– Мы еще дети. Мы пока не знаем, кем будем – пекарями, таксистами или сапожниками, кем угодно! Мы можем выбирать. А они уже нет. Им легче так. Переворачивать одну и ту же лепешку, крутить баранку… Понял?

– Значит, мой отец такой же, как они?

– Есть и нормальные, – сказал Матео, – но их очень мало. Я знал одного, его звали Дэном, мы искали с ним выход. Это он мне про все рассказал. Про то, что это похоже на лимб, про то, что время схлопнулось где-то там и мы здесь застряли. Между двумя временами.

– Я знал, что ты не сам до всего догадался.

– Конечно, мне всего десять лет! Я жил на помойке, когда Дэн рылся в одном из мусорных баков – я думал, он бомж, знаешь, он походил на бомжа, а оказался ученым. Эти ученые выглядят хуже психов.

– Ага.

– Он искал использованные батарейки и какие-то железяки, в общем, я ему помогал. Таскал все, что ему было нужно, иногда даже крал.

– Ты же тем не гордишься?

– Горжусь!

– Ну ладно…

– Этот мир заброшен, Адам, он ничейный, и, значит, вещи здесь тоже ничьи.

– Это он тебе так сказал?

– Ага, умный был парень.

– И где сейчас этот ученый?

– Он погиб в метро, от удара током. Он думал, там выход, но там его нет.

– Я пришел из метро, – остановился Адам.

Он вдруг снова вспомнил тот шум и бесконечные стены, толпу незнакомых людей и гул, нескончаемый гул…

– Ты идешь искать своего отца или нет? – крикнул ему Матео, который уже стоял далеко от него.

– Ага, иду, – побежал к нему Адам. – Так ты говоришь, мы застряли здесь между времен?

– Ага… Между временными линиями. Это, как его… Лимб!

– Почему ты вчера мне об этом не рассказал?

– А все размышлял, друг ты мне или нет, – улыбнулся Матео и снова прибавил шаг.

Адам еле за ним поспевал.