Кажется, сегодня 28-е число, а я сижу в самолете, летящем в Сантьяго. Не знаю, в каком мы сейчас часовом поясе, но ноутбук показывает семь утра. У меня было четырнадцать часов полета, пересадка, а теперь предстоит провести еще четырнадцать часов в воздухе – не то путешествие, которое хочется повторять! Но в марте мне предстоит проделать тот же путь обратно. Впрочем, тогда все будет иначе, и время, проведенное в Антарктике, само расставит все по местам.

Когда я закончила собирать два своих чемодана, они закрывались с трудом – столько там было вещей. А еще рюкзак и дорожная сумка, которые я тащу на себе. Большая часть вещей – предметы первой необходимости, книги пришлось выложить – взяла только две.

Перед отъездом я пообщалась с доктором Л. из Института полярных исследований и спросила, что можно привезти в подарок сотрудникам станции. Он тепло ответил: «Да просто привезите одну из ваших книг, этого будет достаточно». Я и сама планировала привезти туда свою книгу в подарок – мне сказали, что на станции «Седжон» есть библиотека. Моя книга окажется на краю света, в самом отдаленном уголке планеты из тех, куда может добраться человек, на этой призрачной ледяной земле, сияющей белизной… Я долго стояла перед книжной полкой, размышляя, что взять, и в итоге положила в чемодан «Сердце, полное любви и уважения».

Вообще-то, для меня нехарактерно брать так мало книг. Писатели не только одержимы созданием текстов, они столь же страстно любят читать. Мне пришлось загрузить электронные книги в планшет (к этому формату я еще не привыкла), а из бумажных взять лишь одну – «Путешествие на Южный полюс» (издательство «Окно в мир», 2005)[6] британского исследователя Р. Ф. Скотта, который добрался до Южного полюса, но так и не смог вернуться обратно. Я решила, что неплохо будет почитать ее в самолете, но сейчас задаюсь вопросом: о чем я вообще тогда думала? В книге были письма Скотта к семье и друзьям, которые он написал перед смертью… Он был исполнен спокойствия, принятия неизбежности смерти, любви к тем, кто остается в живых. Книга давалась мне тяжело с первых же страниц.

Сейчас я читаю о том, как Скотт преодолевал синие ледяные гряды, изрезанные ветром. Его записи обычно начинались с описания погоды и заканчивались оптимистичным «завтра будет лучше». Если убрать даты, его дневники мало чем отличались бы от современных. Антарктида по-прежнему прекрасна, полна чудес и ужасов.

Скотт пишет своему близкому другу Дж. М. Барри, что совсем не боится смерти, но сожалеет, что придется отказаться от скромных радостей, на которые он надеялся в будущем. Само слово «скромные» намекает на то, о чем он тосковал до конца. Адресат письма, Барри, – создатель известного цикла сказочных произведений о Питере Пэне – опубликовал и отредактировал дневники Скотта, увековечив последние дни товарища.

Другие пассажиры уснули, а я продолжала сидеть с включенным светом. Доброжелательный стюард поинтересовался:

– Are you okay?

– Можно мне теплой воды? – спросила я по-английски.

– Вам апельсинового сока?

Это у меня настолько скверное произношение? Вскоре мы разобрались, и он с улыбкой протянул мне стаканчик. И все же, почему я не могу уснуть? Неужели я уже соскучилась по тем, кто остался в Корее?

Когда спасатели обнаружили палатку, Скотт лежал, прижимая дневник и письма правой рукой. Он специально оставил их на видном месте. «Не так ценен результат, как путь к нему», – писал он. Ранние научные исследования Антарктики во многом основаны на данных его экспедиции. Даже потеряв конечности из-за обморожения, участники не бросили собранные образцы – 15 килограммов горных пород и биологических материалов.

Самолет добрался до самого края карты и вошел в воздушное пространство Южной Америки. До Сантьяго осталось 4281 км – но и это еще не конечный пункт! Впрочем, скоро я хотя бы смогу ощутить твердую землю под ногами после 28 часов полета. Со мной точно все в порядке?

В аэропорту Сантьяго я, как сомнамбула, сошла с рейса «Air France» и стала тыкаться в карты, разыскивая отель, расположенный в непосредственной близости от аэропорта. На карте я ясно видела соединительный коридор, ведущий к нему, но усталость полностью отключила мне мозг – я не могла сообразить, куда идти. Я так и бродила туда-сюда со смартфоном в руках, пока не привлекла внимание сотрудника аэропорта. О ангел во плоти! Все мои путешествия завершаются благополучно лишь благодаря таким земным ангелам.

– Девушка! Следуйте за мной! – Работник, толкая перед собой тележку с моим багажом, повел меня за собой. Мы миновали парковку, он показал, куда идти дальше, пожелал хорошего дня и исчез.

Наконец-то можно почувствовать на коже тепло яркого южноамериканского солнца и подышать свежим воздухом – настроение у меня тут же улучшилось, но после долгого пути сознание по-прежнему было затуманенным, а ноги отекшими и ватными. Я катила перед собой тележку с вещами, но, когда добралась до отеля, узнала, что – о ужас! – до заселения еще целых четыре часа.

В полной прострации я рухнула на диван в фойе, вяло пытаясь оценить, способна ли я сейчас на какие-то экскурсии. Вокруг аэропорта Сантьяго не было ничего интересного – чтобы увидеть город, нужно было вызывать Uber или другое такси. Но сейчас я представляла собой полуживую субстанцию, состоявшую в равной пропорции из сонливости и усталости. Казалось, я не смогу даже подняться с этого дивана.

И все же четыре часа в фойе – это перебор. Я подошла к стойке регистрации, чтобы хотя бы оставить им свой багаж, и там меня встретил второй ангел, чилийский:

– Может быть, вы хотите заселиться сейчас?

– Да, да и еще раз да!

Сотрудник, к моей радости, протянул мне бутылку воды и объяснил, что ранний заезд возможен, если оформить членство в программе лояльности. Я тут же выпила драгоценную живительную влагу и принялась заполнять анкету. После трех дней в пути мои волосы отчаянно нуждались в шампуне. Я мечтала лечь на нормальную кровать и хоть на несколько часов забыться сном. Быстро разобравшись с регистрацией, я рванула с тележкой к лифту – и тут меня ждал сюрприз. Оказалось, что тележка из аэропорта просто не поместится в гостиничном лифте. Ну я и дурочка! Собралась притащить ее из аэропорта прямо в номер? Слегка смущенная, я оставила вещи в лобби и, пошатываясь, побрела возвращать тележку обратно в аэропорт. Но тут, словно ангелы (уже в третий раз!), передо мной появилась супружеская пара из Америки, они как раз выселялись из отеля:

– Можно, мы заберем вашу тележку?

– Да, да, конечно! – закивала я.

После всех этих перипетий мне наконец удалось добраться до номера, где я тут же рухнула на кровать без сил. Я быстро приняла душ, съела сэндвич, а затем отключилась до следующего утра.

* * *

Переночевав в Сантьяго, 29 января я прибыла в Пунта-Аренас – и снова попала в другой климат. Покинув зимнюю Корею, я ненадолго окунулась в 33-градусную жару Сантьяго, а теперь опять оказалась в начале зимы. Если в Сантьяго таксисты кричали «Такси надо?» прямо у выхода из аэропорта, то здесь машин не было вовсе. Я попробовала вызвать Uber, но приложение отказывалось работать, требуя изменить способ оплаты. Решив, что дело в моей карте, я ввела данные другой карты – тщетно. Я смогла поймать машину, только переключившись на оплату наличными. После завершения поездки водитель дал мне сдачу, оставив себе небольшие чаевые.

– Откуда ты?

– Из Южной Кореи.

– Пунта-Аренас – красивый город.

– Согласна.

Тихий город был залит спокойным серым светом. Формально сейчас было лето, но это было совсем не то лето, к которому мы привыкли, – скорее, небольшая передышка между периодами холода. Кому-то эти пустынные пейзажи покажутся безрадостными, но за время короткой поездки я прониклась к ним симпатией. Они до боли напоминали мой родной Инчхон: море цвета тяжелой железной руды, снующие туда-сюда грузовики, свирепый ветер Магелланова пролива. У причала стояли корабли, груженные контейнерами, напротив них – старые склады.

Когда я добралась до отеля «Диего де Альмагро», на стойке регистрации уже собралась толпа. Повсюду были люди в униформе с эмблемами, связанными с Антарктикой.

Едва я распаковала вещи и вышла перекусить, как за мной увязался коричневый пес. Собаки в Пунта-Аренасе по большей части крупные и свободно бродят по улицам – здесь встречаются и домашние питомцы на вольном выгуле, и настоящие бродяги.

На стенах портовых складов я увидела трогательные граффити, отражающие будни городка: дети, катающиеся на санках в переулке, пес, виляющий хвостом и готовый принять участие в их играх, черный кот с белой манишкой, сидящий на деревянном заборе, пушистые овцы с густой шерстью. А рядом – изображение белых китовых костей, напоминающее о китобойном прошлом этого города.

Останки китов, убитых много лет назад, угасшая эпоха процветания китобойного промысла… В середине XIX века сюда прибыли вооруженные гарпунами европейцы. К моменту вступления в силу Договора об Антарктике в 1961 году в антарктических водах исчезло почти два миллиона китов. Немыслимая бойня.

Но то, что мы больше не рассматриваем антарктических китов как объект охоты, – это важное достижение. Мы больше не воспринимаем китов как источник мяса, кожи и жира, осознав, что этих животных нужно защищать и уважать, и это понимание – не что-то само собой разумеющееся. Мы отложили гарпуны и ружья, избрав восхищение жизнью и любовь к ней, – именно такие изменения в человеческом сознании и являются истинным прогрессом.

Когда я пошла в парк, передо мной предстали высокие хвойные деревья, их ветви и листья изогнулись, подчиняясь антарктическим ветрам. Эти деревья вторили дыханию ветра. Здесь же были и крупные араукарии, похожие на те, что растут у меня дома. Глядя на неестественно круглые деревья, я представляла садовников, которые, взобравшись по лестницам, методично подрезали их, как будто придавали форму самому ветру.

* * *

30 января, после четырех дней в дороге, которые я провела в одиночестве, я наконец встретилась со своими будущими спутниками, направлявшимися в Антарктиду. Все они были учеными – все, кроме меня. По дороге из отеля в ресторан я так разнервничалась, что болтала без умолку. Раньше мы общались только по телефону, но я сразу бросилась обсуждать результаты недавнего матча 1/8 финала Кубка Азии. Доктор Л., мужчина с красивыми глазами и бархатным баритоном, понимающе кивнул: «Похоже, отсутствие собеседников вас изрядно утомило».

Оглядываясь на свое прошлое, я вдруг поняла, что обычно путешествовала одна. После выхода каждой книги я уезжала туда, где не услышу корейской речи. Учитывая мой низкий уровень владения иностранными языками, обходиться без общения было несложно. В таких странствиях, в тишине другой страны, я переплавляла одиночество и отчужденность в возможность снова приступить к писательству. Но в Антарктиде так не получится: без напарника запрещено даже выходить за пределы станции.

Доктор M. теплотой и добрым выражением лица напоминал мне белого мишку. Выяснилось, что ему, как и мне, нужно следить за сахаром в крови и давлением. Позже, когда мы разговорились, я узнала, что он тоже застенчив и нервничает при общении с новыми людьми, – похоже, именно поэтому он сразу же выложил мне весь свой анамнез. Инженер по имени Вектор, направленный сюда в командировку, был настоящим энтузиастом своего дела – он даже привез с собой персональный дрон. С ним мы уже пересекались на летних тренировках.

Мы бродили по оживленным улицам в поисках места, где можно было поесть, но все приличные рестораны были забиты народом – из-за только что прибывшего круизного лайнера. Пришлось пойти в единственное заведение, где не было посетителей. Увидев нас, официант и повар переполошились и бросились искать фартуки – весьма колоритно. Отчасти наши сложности с попытками поужинать были связаны с нетипичным для ужина временем: в Пунта-Аренасе солнце садится около половины десятого, ужинают обычно после восьми, а в пять часов, как правило, устраивают легкий перекус. Мы заказали большую пиццу и ассорти из чилийских мясных блюд.

Изначально предполагалось, что в нашей группе будет больше участников, но из-за сокращения бюджета на государственные научные исследования многие ученые не смогли приехать. Представляю, как это обидно: мои планы тоже несколько раз оказывались под угрозой. Доктор Л. попросил меня присоединиться к продовольственной команде. Он аргументировал свое предложение с вполне практической точки зрения, сказав, что «не помешают дополнительные руки», но я угадала в этом жесте заботу – он хотел помочь мне, новичку, чувствовать себя на своем месте. Так я начала постепенно вливаться в жизнь станции. Позже я, правда, стала все чаще ворчать: «А все ученые такие трудоголики?», а однажды и вовсе взмолилась: «Давайте хоть немного отдохнем!» Но тогда с энтузиазмом заявила: «Поручите мне что угодно, я тоже люблю растения – я настоящий садовод!» – и начала перечислять свои любимые домашние цветы. Однако реакция оказалась неожиданной.

– А вот мы дома не держим растения, – категорично отрезал доктор M., продолжая улыбаться.

Как мне это знакомо: иногда литератор так устает от работы, что не может написать даже строчку в своем личном дневнике.

– Вообще-то, тут мы их скорее мучаем, – объяснил он.

В ходе экспериментов приходится помещать растения в экстремальные условия, и некоторые ученые признаются, что испытывают при этом что-то наподобие странного катарсиса. Это заставило меня вспомнить о том, как писатели, устав от персонажа, внезапно «убивают» его в ДТП. Доктор M. признался, что после того, как он за время исследований отправил на тот свет тысяч десять образцов шпината, он больше не может есть это растение.

«Ученые, работающие в сфере фундаментальных наук, – люди своеобразные. Многие обладают яркой индивидуальностью. Собственно, поэтому они и оказываются здесь», – добавил доктор Л. Я тут же заверила его в том, что ему не о чем беспокоиться: «Многих людей, которые мне очень нравятся, можно назвать в той или иной мере странными». Я ведь и сама была чудаковатой писательницей, грезящей об Антарктиде.

После двух дней в Пунта-Аренасе, в 10:40 утра 1 февраля, я наконец поднялась на борт самолета, летящего к Южному полюсу. Это был небольшой среднемагистральный лайнер вместимостью около ста человек. Места не были закреплены за пассажирами, а людей оказалось так мало, что я заняла сразу три места. Уже сам факт, что рейс отбывал вовремя, казался невероятной удачей. Вскоре лайнер «Antarctic Airways» взмыл в небо, взяв курс на Антарктиду. Из иллюминатора открывался невероятный вид на Южный океан, но я снова клевала носом.

Когда доктор M. протянул мне штамп, я была в полудреме. Думая, что это виза, я шлепнула его в паспорт – и лишь потом увидела, что это сувенирный штамп авиакомпании. Позже я ругалась на него за это, ведь такая отметка может сделать мой паспорт недействительным.

– Я просто передавал его и не думал, что вы поставите штамп в паспорт, – оправдывался он.

«Как же мы привыкли ко всем этим искусственным границам», – подумала тогда я.

Через три часа самолет с грохотом приземлился на гравийную дорогу, не вполне похожую на взлетно-посадочную полосу. Мы зааплодировали – все пассажиры, независимо от национальности, радовались благополучному прибытию. Аэропорт (если его можно так назвать) обслуживала чилийская авиакомпания DAP (Departmento de Aerovias del Sur), специализирующаяся на полярных рейсах.

При первом же взгляде на Антарктиду мне открылась горная гряда, пологая, как спина оленя. Летом снег стаял, и обнажившиеся скалы и галька окрашивали пейзаж в красивый темно-коричневый оттенок. Вечная мерзлота сверкала белыми узорами.

Меня переполняло абсолютное счастье – простое и ясное. Даже когда автобус – нас трясло в нем так, будто мы ехали по подвесному мосту, – вез нас из аэропорта к побережью, даже когда я переодевалась в оранжевый спасательный костюм на пронизывающем ветру на берегу залива Максвелла – одно осознание того, что я в Антарктиде, заставляло сердце трепетать от гордости.

На берегу нас ждала команда зимовщиков с «зодиаком», пришвартованным к льдине, похожей на тюленя. Лодку закрепили, чтобы ее не унесло ветром. Вот она, настоящая Антарктида – место, где лодки пришвартовывают к льдинам, а не к специальным причалам.