Начинался 1918 год – холодный и хмурый, великий и страшный…
Он начинался с осуществления великой мечты – с созыва всенародно избранного Всероссийского Учредительного собрания. Вечером 5 января 1918 года оно было открыто, а утром 6-го разогнано. 6 января (19-го по-новому стилю) – праздник Крещения. «Учредилку» открыли в Крещенский сочельник, заседали в крещенскую ночь. В ту самую, чудесную и жуткую, когда будущее можно увидеть в туманном стекле…
В ночь, последовавшую за насильственным роспуском Учредительного собрания, в Мариинской больнице на Литейном проспекте были убиты два всенародно избранных депутата – Андрей Иванович Шингарев и Федор Федорович Кокошкин.
Что предшествовало убийству? Начнем с общеизвестных фактов.
В сентябре 1917 года Временное правительство Керенского утвердило сроки созыва Всероссийского Учредительного собрания. Оно должно было открыться в Петрограде до конца ноября того же года. Выборы наметили на ноябрь. В ночь с 25 на 26 октября в Петрограде свершился большевистский переворот: «временные» были арестованы, II съезд Советов провозгласил советскую власть и сформировал Совет народных комиссаров. Новое правительство, впрочем, не отменило выборы. Они состоялись в установленные сроки. Большинство завоевали правые эсеры, то есть партия, составлявшая основу свергнутого правительства. Открытие собрания было намечено на 28 ноября; однако накануне стало ясно, что кворума нет: из-за наступившей разрухи, забастовок, развала фронта многие депутаты не смогли прибыть в Петроград. 27-го вечером в доме графини С. В. Паниной состоялось собрание депутатов от партии конституционалистов-демократов. Среди них – оба наших героя. Собрание затянулось за полночь. Рано утром, в 7 часов 30 минут, оставшиеся ночевать у графини Паниной депутаты были арестованы явившимся отрядом красногвардейцев и препровождены в Смольный. Там пробыли до ночи – прямо в комнате следственной комиссии Народного комиссариата юстиции (комната № 56). Около 12 часов ночи заседавший тут же, в Смольном, Совет народных комиссаров принял декрет: кадеты объявлялись «врагами народа и революции»; партия фактически оказалась вне закона, открытие Учредительного собрания откладывалось. Засим, около часа ночи 29 ноября, арестованные были препровождены в Петропавловку (графиню Панину, известную благотворительницу, выпустили под залог). Условия содержания в одиночках Трубецкого бастиона были тяжелыми: холод, сырость, плохое питание. Заключенные, особенно Шингарев и туберкулезник Кокошкин, стали хворать. Друзья и родственники добились их перевода в тюремное отделение Мариинской больницы. Туда, на Литейный, их перевезли вечером 6 января – ровнехонько на сороковой день после ареста. За несколько часов до гибели.
Тут пора уточнить, кто есть кто.
Кадеты, или Партия народной свободы. Эта партия, руководящая и направляющая сила российских радикальных либералов, интеллигентов и западников (преимущественно франкофилов и англоманов), была основана на взлете первой русской революции, в октябре 1905 года. Бессменный лидер – профессор-историк П. Н. Милюков, в группе вождей – юристы А. И. Шингарев и Ф. Ф. Кокошкин. В 1905–1906 годах кадеты выглядели почти как завзятые революционеры: требовали, например, принудительного отчуждения помещичьих земель с последующей передачей их крестьянам, публично приветствовали – с думской трибуны! – революционные теракты эсеров-«бомбистов». Выборы в первую Думу в 1906 году принесли им успех – почти 40 % мест, крупнейшая фракция. Потом дела пошли хуже: Думу распустили из-за тупиковых разногласий с правительством; кадеты кинулись в Выборг, составили там «Выборгское воззвание» (среди составителей – Кокошкин), обращение к народу: защитите, мол, нас, своих избранников. Народ, однако, безмолвствовал. На следующих выборах, через 10 месяцев после первых, – провал: 22 % мест. Дальше – хуже: в III и IV Думе оказались в хвосте у правых либералов, вальяжных богачей-октябристов. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Война, поражения 1915 года, всеобщее недовольство, толки об измене, брожение умов. В Думе октябристы «левеют», их кукловод А. И. Гучков, провалившийся на выборах и поэтому дирижирующий из-за кулис, вынашивает планы свержения царя и передачи власти «правительству народного доверия», то есть своему, карманному. В этом кадеты – первые помощники; общность интересов приводит к образованию в Думе кадетско-октябристского «Прогрессивного блока». Полтора года блок неустанно штурмует правительство, обвиняя его во всех смертных грехах. Лучшие ораторы – кадеты: они интеллигенты, им и карты в руки. Лучший из лучших – Шингарев. Его выступления обличительны, особенно по главному крестьянскому вопросу – о земле. Октябрист С. И. Шидловский свидетельствует: «А. И. Шингарев был очень популярным депутатом, составил себе известную репутацию как превосходный оратор, обладающий каким-то особенно подкупающим тембром голоса».
Грянул гром: Февральская революция. Обложенный со всех сторон, как волк, царь капитулирует в Пскове. В Петрограде радостная неразбериха: уголовники разбежались из тюрем, солдаты ходят без шапок, стреляют во что попало, кто-то митингует, кто-то грабит магазины… Депутаты «Прогрессивного блока» в Таврическом дворце формируют правительство. Правда, проблема: кто будут главными – октябристы или кадеты? Кто вместо царя – Гучков или Милюков? Целых два дня решали, согласились на ничью. 3 марта был объявлен состав Временного правительства. Председатель – безликий Г. Е. Львов, компромиссная фигура; Милюков и Гучков – при главных портфелях. Кадеты вообще на коне: Шингарев получает пост министра земледелия, его соратник по Думе В. А. Маклаков – пост председателя Юридического совещания в ранге министра. Через две недели Маклаков куда-то делся, и на его место двинули Кокошкина.
У Шингарева деятельность на министерском посту не заладилась. Говорить с трибуны оказалось проще, нежели решать проблемы обустройства 120 миллионов крестьян и продовольственного снабжения 25 миллионов городских жителей. Тут не мог помочь «особенный, подкупающий тембр голоса». Два месяца Шингарев честно боролся с трудностями. Плоды его министерской активности противоречивы. Созданные по его инициативе Земельные комитеты повсеместно подпадали под влияние соперников слева, социалистов; в Главном земельном комитете безраздельно верховодили эсеры. Их аграрные обещания (полная экспроприация частновладельческих земель) встречали дружную поддержку крестьян. И не на словах, а на деле: начались самочинные захваты земли и расправы с помещиками. Тем временем катастрофически ухудшилось положение с продовольствием в городах. Если в вопросе о земле Шингарев вынужден был, против убеждений, тащиться за эсерами, то в организации снабжения, тоже против убеждений, был вытолкнут на путь, проторенный «проклятым царским режимом» (а впоследствии освоенный большевиками). Продовольственная диктатура, обязательная сдача крестьянами продовольствия по твердым ценам – это уже было в 1916 году; введение нормированного распределения (карточной системы) стало новшеством шингаревского министерства.
Шидловский в своих «Воспоминаниях» утверждает: «Шингарев издал постановление, на основании которого частные хозяйства обязаны были весь свой урожай сдавать в казну, имея право оставить в своем распоряжении только семена и необходимое продовольствие, вычисленное на основании приложенных к постановлению норм. Нормы эти были так нелепо малы, что держаться их было невозможно: так, например, круп на 1 человека в месяц полагалось столько, сколько рабочий съедал в день». В ночь с 6 на 7 января 1918 года озверевшие матросы и красногвардейцы шли в больницу убивать Шингарева с криками: «Вырезать! Лишние карточки на хлеб останутся!» Судя по всему, пролетарии неплохо запомнили, кто именно ввел в стране эти самые хлебные карточки.
Приезд Ленина в Петроград, «Апрельские тезисы», бьющие по всем слабым местам Временного правительства, а с другой стороны – «Нота Милюкова», воспевающая «верность России союзническим обязательствам» (вот они, франкофильство и англомания русских либеральных интеллигентов!), – все это привело к взрыву. Вооруженные толпы чуть не взяли штурмом Мариинский дворец, в котором гнездилось слабосильное правительство. «Почуяв холод безнадеги», величаво ушел в отставку Милюков; смылся разочарованный Гучков. По решению Львова в правительство позвали социалистов. Шингарев с радостью уступил свое неблагодарное место эсеру Чернову. Либералы сделали что могли; продолжение развала страны совершалось уже от имени социалистов.
Впрочем, Шингарев ушел, а деятельность Кокошкина только-только разворачивалась. В новом составе правительства ему было поручено возглавить другое «совещание», и тоже «особое», – по подготовке проекта положения о выборах в Учредительное собрание. Башмак как раз по ноге. Главное: свобода от ужаса общения с революционными массами. Сиди себе в кабинете, сочиняй закон. Кокошкин, в отличие от Шингарева, не претендовал на лавры оратора-трибуна: щуплый, прилизанный, в пенсне, поблескивающем над нелепо закрученными вверх усами, да еще в старомодном сюртуке, косноязычный, картавый… Какой-то андерсеновский сказочник. Рядом с ражими кронштадтскими матросами, матерящимися и сплевывающими солдатами, хмурыми рабочими питерских окраин – фигура комическая. В кабинете Кокошкин работал много, усердно. К сентябрю было готово положение о выборах в Учредительное собрание, составленное в соответствии с лучшими рецептами гражданско-правовой либерально-демократической кухни.
Тут надо отметить: мало в России было таких пламенно любимых идей, как идея Учредительного собрания. Общество было просто влюблено в эти два слова, как семнадцатилетний юноша в недоступную деву, ангела красоты. Кокошкин слыл одним из первых творцов идеи – еще в 1903 году, во времена полулегального «Союза освобождения», из коего потом выросла кадетская партия. Февральская революция произнесла заветное имя, едва научившись говорить: 3 марта, в день опубликования манифеста об отречении Николая II, его преемник Михаил официально заявил, что «не может принять державу иначе как из рук всенародно избранного Учредительного собрания». Кстати говоря, и правительство именовалось Временным с оглядкой именно на Учредительное собрание. И министры, и депутаты Советов, и либералы, и социалисты – все ждали Его пришествия, тем более что создавался удобный повод не решать никаких больных проблем. Вопросы государственного устройства, войны и мира, прав наций, наконец, мучительнейший аграрный вопрос – все это откладывалось из месяца в месяц «до созыва Всероссийского Учредительного собрания». И пророк Симеон – Кокошкин – холил и лелеял чудесное дитя. Или, как повивальная бабка, готовился к чуду рождения (с 3 марта до 28 ноября – почти 9 месяцев…).
Разработанное им положение о выборах было одобрено Демократическим совещанием (еще одно совещание! сколько ж их было!) в сентябре, на трагической сцене Александринского театра. В основе – всеобщее, равное, тайное и прямое избирательное право. Такого дотоле не было ни в одной стране, даже в Соединенных Штатах. Голосование по партийным спискам – защита от шарлатанов и мелких аферистов. Число мандатов (более 700) гарантирует полноту представительства и работоспособность. Подготовка к выборам началась.
Одно плохо: власть рушилась. Эсеры, главенствовавшие в правительстве с июля, оказались такими же бессильными пловцами по течению, как и кадеты. Напор слева нарастал. Большевики, хлопнув дверью, ушли с Демократического совещания – и сразу же после этого победили на выборах в Петросовет. Но хуже всего было другое: за большевиками-ленинцами проступали мрачные контуры еще более радикальных ультрареволюционных сил. (На их фоне Ленин, больше стремившийся к власти, чем к разрушению, уже выглядел умеренным.) Это даже не пролетариат и крестьянство, а неуправляемая орда люмпенов, расхристанных матросов, осатаневших от безначалия тыловых солдат, городских хулиганов, уголовников всех мастей, коим безнаказанность была гарантирована революционной анархией, а оружие и неограниченную власть давало удостоверение красногвардейца.
Следует подчеркнуть одну вещь. В октябре – декабре 1917 года реальной альтернативы Ленину справа уже не было. А альтернатива слева была куда страшнее даже, чем ленинский большевизм: одержимая криминальной яростью толпа с шайкой маньяков во главе. Думаю, что в ноябре Шингарев и Кокошкин это уже понимали. Оставалась надежда на палочку-выручалочку: всенародный авторитет самого демократичного в мире Учредительного собрания.
В истории ареста депутатов-кадетов заключена некая странность. Зачем было их арестовывать? На расстановку сил в «Учредилке» их арест никак не повлиял: Партия народной свободы с треском провалилась на выборах, получив 2 % (14 мест) в семисотместном собрании. Отменить «Учредилку» вообще большевики не решались до ареста кадетов (напомню, что Декрет о земле, принятый 26 октября II съездом Советов, провозглашал «передачу земли крестьянским Советам… до Учредительного собрания»; и само правительство народных комиссаров по-прежнему именовалось Временным); не решились и после ареста. Более того, складывается впечатление, что ленинская фракция большевиков держалась за прекрасную идею всенародной «Конституанты», видя в ней противовес угрожающему разгулу анархически-криминализированной толпы.
Кто инициатор ареста? Кто подписал ордер на неприкосновенных депутатов? Среди бумаг Петросовета и Совета народных комиссаров, выписанных до позднего вечера 28 ноября, ничего намекающего на такую санкцию не обнаруживается. Известно одно: арест осуществляли красногвардейцы под руководством некоего Гордона – как выяснилось, бывшего студента Кокошкина в Московском университете (колоритный штрих: ученик, предающий учителя). Впоследствии Гордон (по-видимому, этот) маячил в Питере в качестве комиссара одного из районов. Мелкая сошка.
Революция, на каждом шагу сопровождавшаяся криками о свободе, в первые же дни породила манию арестов. «Была какая-то эпидемия самочинных арестов», – вспоминает народный социалист Пешехонов еще о мартовских днях. Он же, сам того не замечая, объясняет причину: «На толпу, которая уже заполнила комиссариат, мои приговоры (отпустить под подписку. – А. И.-Г.) производили неблагоприятное впечатление. Я вынужден был держаться преднамеренно резкого тона… Только таким путем мне удалось поддержать свой авторитет… как представителя революционной власти». Агрессия масс требовала крови. Единственный приговор, который производил в Семнадцатом году «благоприятное впечатление» на толпу, был приговор смертный. Вот как в июльские дни матросы чуть не прикончили Чернова. Валяться бы ему с пулей в черепе под забором, если бы Троцкий не заговорил матросню революционными фразами.
Уже в июле самые радикальные вожди не контролировали вооруженную массу, в лучшем случае еле-еле ее сдерживали. Возможно, и ноябрьский арест депутатов был беззаконной «инициативой снизу», против которой правительство Ленина не смогло или не захотело возражать. Возможно и другое. Однопартийное большевистское (ленинское) правительство не продержалось и трех недель. Уже в середине ноября пришлось впустить туда левых эсеров, «максималистов» по названию и неисправимых террористов в душе. Сие означало сдвиг власти еще влево, в сторону ультрареволюции и беспорядочного террора, осуществляемого руками той самой бешеной толпы. Пост народного комиссара юстиции был отдан левому эсеру И. З. Штейнбергу. Может быть, он и был инициатором ареста? Это, во всяком случае, хорошо вписывается в левоэсеровскую стратегию хождения по лезвию ножа, презрения ко всем и всяческим нормам права. Через 8 месяцев левоэсеровские активисты Блюмкин и Андреев, занимающие вполне официальные посты в ВЧК, также вопреки всякому праву, «грохнут» в Москве германского посла Мирбаха. Так или иначе, событие 28 ноября было скорее проявлением беззаконной революционной анархии, нежели революционной власти.
Под Новый год, к Святкам, обстановка в Петрограде была накалена, несмотря на крепкие морозы. Бастовали государственные служащие, декретом СНК были запрещены оппозиционные газеты, по заснеженным неубранным улицам ходили демонстрации – «даешь Учредительное собрание», «долой Учредительное собрание», – происходили стычки, лилась кровь. Матросы орали частушку: «Дайте ножик, дайте вилку, я зарежу Учредилку». В день открытия Учредительного собрания на углу Литейного и Захарьевской «братки» в бушлатах и шинелях под предводительством Дыбенко обстреляли демонстрацию, шедшую поддержать депутатов. Были убитые. Только к вечеру депутатам удалось собраться в Таврическом дворце. Едва набралось две трети состава; многих не хотели пропускать матросы и красногвардейцы. Правительство – Ленин и компания – нарочно опаздывали. Наконец пришли; Свердлов (председатель ВЦИК) зачитал с трибуны «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и потребовал утвердить советскую власть. Правые эсеры и меньшевики, составлявшие в зале большинство, засвистели, зашикали. Свердлов ушел, ушли народные комиссары, а за ними – депутаты-большевики и левые эсеры. Заседание продолжалось странным образом. Кворума не было; по залу разгуливали, сидели в проходах, лузгали семечки, курили и матерились революционные солдаты и матросы. Правые эсеры и меньшевики во главе с Черновым принимали закон за законом, прекрасно понимая, что исполнять их не будет никто. В третьем часу ночи матрос-анархист Анатолий Железняков знаменитой фразой «Караул устал ждать» окончил заседание. Утром 6 января матросы разгоняли пытавшихся проникнуть во дворец депутатов прикладами.
Этим же утром Народный комиссариат юстиции выдал ордера на перевод Шингарева и Кокошкина из крепости в Мариинскую больницу. Комиссару 1-го Городского района П. Михайлову было поручено обеспечить конвой; он перепоручил это дело П. Куликову, начальнику отряда бомбометальщиков. Куликов выбрал пятерых солдат, старшим назначил красногвардейца С. И. Басова. Впоследствии Басов утверждал, что при этом Куликов советовал ему с заключенными не церемониться, «а просто сбросить их в Неву». Басов поначалу недопонял; арестанты были доставлены в больницу и размещены в двух соседних палатах под охраной. Басов вернулся, доложил; Куликов обругал его, непонятливого, и послал за матросами.
К вечеру погода резко изменилась, повеяло оттепелью. Около 22 часов полтора десятка матросов кораблей «Ярославец» и «Чайка» вместе с тем же Басовым вошли в больницу, поднялись на третий этаж, двинулись по коридору, провожаемые взглядами посеревших от страха сестер милосердия. Сначала ворвались в палату Шингарева. Тот сидел на кровати и, по-видимому, молился. Матрос Крейс схватил его за горло, повалил на кровать. Шингарев успел крикнуть: «Что вы, братцы, делаете?» – но «братцы» несколькими выстрелами и штыковыми ударами заставили его умолкнуть. Потом пошли к Кокошкину. Он, как значится в материалах дела, «спал» (видимо, притворялся спящим: трудно предположить мирный сон под грохот выстрелов за стенкой). Тот же Крейс прижал его к кровати, а матрос Матвеев прикончил выстрелами в рот и в сердце. Засим матросы и Басов покинули больницу, не забыв прихватить кожаную куртку Шингарева.
Переполох в городе поднялся большой. Похороны убитых были превращены в демонстрацию. По приказу Ленина сформировали следственную комиссию в составе секретаря СНК В. Д. Бонч-Бруевича, народных комиссаров Штейнберга и Дыбенко. Политическое лицо тройки понятно: ленинец, левый эсер-максималист и анархистствующий большевик. Состав определил результаты: Басова и Куликова арестовали, а Крейс и Матвеев «разысканы не были». Они, конечно же, нигде не скрывались, просто «братки»-матросы отказались выдать своих. Впрочем, народные комиссары не очень-то и настаивали. Обстоятельства убийства вполне выяснились из показаний арестованных и свидетелей. Ленин объявил следственной комиссии благодарность и распустил ее. Ожидался суд. Но потом пошло-поехало: февральское наступление немцев, Брестский мир, ссора большевиков с левыми эсерами, переезд правительства в Москву… Стало как-то не до убитых и их убийц. Куликова и Басова выпустили из-под ареста и отправили на фронт. Обвинительная речь, написанная князем П. Долгоруким, товарищем Шингарева и Кокошкина по партии и по заключению в Петропавловке, осталась непрочитанной: суд не состоялся. Страна падала в бездну; жизнь человеческая и права личности стоили не дороже стремительно обесценивающихся денежных бумажек-керенок.
…Через два дня после убийства депутатов Александр Блок в холодной квартире на Пряжке сел писать поэму «Двенадцать». Закончил 28 января, чуть ли не в тот самый день, когда Ленин, заслушав отчет следственной комиссии, объявил ее распущенной.
…Больницу на Литейном вскоре переименовали. Не без своеобразной иронии Ленсовет присвоил ей титул «Больница имени жертв революции».