Представление о Петербурге и Петербургской губернии как о местностях с капризным климатом, для земледелия не очень-то приспособленных, конечно, правильно. Но наши предки задолго до И. В. Мичурина «не ждали милостей от природы» и снимали со скудных невских земель те ещё урожаи. И это были не только картошка, капуста или морковка – нет, петербургские огородники умудрялись выращивать «замечательные по величине, сочности и вкусу нежные овощи, составляющие принадлежность тонкой французской кухни». На крупнейших в Европе XIX века Венских выставках «предметы, выставленные в отделе русского садоводства», неоднократно отмечались медалями и призами, а австрийская пресса заявляла, что они «превосходят всё, что до сих пор было видано…». Многие петербургские садовники и огородники удостаивались лестных отзывов зарубежной прессы.

Что ещё, кроме «капусты двух футов в поперечнике», выращивали в Питере? Всё. Не было такого экзотического фрукта, который не отметился бы в здешних парниках и оранжереях, в садах и огородах. Правда, так было не всегда. Например, в XVIII веке, несмотря на грозные петровские указы, картофель огородники не сажали. И помидоры привились не сразу – «яблоки любви», как их называли в России, ещё в 30–50-е годы XIX века использовались только для приготовления соусов, и лишь к концу столетия проникли в салаты и закуски. Вообще XIX век вполне можно назвать «веком огородничества». А в Петербурге упор делался ещё и на ранние и сверхранние овощи и фрукты. Земляника в марте, фасоль в июне, дыни множества сортов в течение всего короткого северного лета никого не удивляли. Цены, конечно, на ранние фрукты и овощи были фантастическими, но, кажется, никто из огородников из-за этого не разорился, т. е. богатых покупателей хватало. Столица всё-таки. Кстати, в столице никогда не было проблем с навозом: конюшни кавалерийских полков исправно поставляли на поля ценное удобрение.

Теперь нам трудно представить, как широк был выбор пряных трав, салата, листовой капусты, которые выращивали наши предки. Утеряны и некоторые «огородные тайны». Мало кто знает, что такое спаржа «под шинелькой», и совсем уж неизвестны особые сорта клубники, которые появлялись на прилавках уже в феврале. Да и свёкла, огурцы, редька, картофель – «всё это имело размеры, превышающие в три раза овощи, известные на наших рынках» – писала когда-то австрийская пресса. Так что на Щукином было чем торговать.

* * *

Напомним только, что во все времена, даже в самые идиллические с точки зрения тех, кто до сих пор плачет о «России, которую мы потеряли», ценами никто и никогда доволен не был. Если в 1890 году фунт белых грибов стоил 80 копеек, то уже в 1913-м цена подскочила аж до 1 рубля 30 копеек. За то же время 10 штук солёных огурцов вздорожали с 10 до 15 копеек. Радует только дешевизна лаврового листа – с 25 рублей за фунт она упала до 15-ти. Не иначе как в Российской империи появились собственные обширные лавровые рощи.

Разгар торговли на Щукином дворе приходился, по свидетельству современников, на вторую половину лета и осень. Тогда весь рынок был завален ящиками и мешками со свежими и вялеными фруктами. Продавали не только на вес, но и мерками. Но, конечно, если покупатель брал ящик яблок, то самым отборным был первый ряд, а дальше шли яблочки похуже. Точно так же торговали ягодами в лукошках и ведрах: что покрасивее – сверху, а товар с гнильцой – на донышке.

Шум, галдёж – непременные спутники рынка. В толпе шныряли уличные мальчишки, стараясь поживиться яблочком из раскрытого ящика. Грохот от ломовых извозчиков, страшная теснота, штабеля ящиков, мешков, кулей. Работали грузчики. На Щучьем их называли «рязанцами», видимо, потому, что большинство из них были выходцами из Рязанской губернии. «Рязанцы» переносили ящики с фруктами на голове особенным образом: для этого они клали на фуражку мягкое резиновое кольцо.

А к Рождеству тянулись на Щукин двор обозы из Олонецкой и Архангельской губерний. Горы рябчиков, тетёрок, глухарей заполняли рынок. Подвезённую дичь сохраняли следующим способом: опускали в бочку с водой, а потом клали на снег. И делали так, пока птица не покрывалась ледяной коркой. Дичь расходилась не только в Петербурге. Один комиссионер-англичанин в течение нескольких лет отправлял из Петербурга в Лондон до 100 000 рябчиков.

Ну а летом в «курятном» ряду всё менялось, и торговали здесь уже не битой, а живой птицей.

Известен Щукин двор был и своими картинными лавками. Одна из них описана в повести Н. Гоголя «Портрет». Именно на Щукином купил молодой талантливый художник Чартков погубившую его картину.

«Нигде не останавливалось столько народа, как перед картинною лавочкою на Щукином дворе. Эта лавочка представляла, точно, самое разнородное собрание диковинок… хозяин лавки, серенький человечек, во фризовой шинели, с бородой, небритой с самого воскресенья», зазывал покупателей: «…“Живопись-то какая! просто глаз прошибёт; только что получены с биржи; ещё лак не высох. Или вот зима, – возьмите зиму! пятнадцать рублей! одна рамка чего стоит! Вон она какая зима!” Тут купец дал лёгкого щелчка в полотно, вероятно, чтобы показать всю доброту зимы».

Сосед Щукина рынка Апраксин появился несколько позже. И если Щукин двор принадлежал Ведомству народного просвещения, то Апраксин с самого начала находился во владении нескольких поколений одной семьи – графов Апраксиных.

Предками Апраксиных, как и многих других дворянских родов России, были татары, перешедшие на службу к русскому царю. Прозвище одного из них «апракса», что означало по-татарски «белый», стало родовым именем. Апраксины стояли близко к трону – одна из их рода, Марфа Матвеевна, была второй женой царя Фёдора Алексеевича, старшего сводного брата Петра. Неудивительно, что среди «птенцов гнезда Петрова» мы встречаем имена братьев Апраксиных. Старший, Пётр, полководец, «прикрыл осаду крепости Ниеншанц и способствовал основанию Петербурга». Средний, Фёдор, изучал вместе с царем в Амстердаме морское дело, строил флот на реке Воронеж, а в 1708 году спас Петербург от внезапного нападения шведского генерала Любекера. Пётр ценил Фёдора Апраксина, хотя никогда не был высокого мнения о его флотоводческих способностях и вряд ли считал его таким уж энтузиастом «нового порядка». А вот в личной преданности Апраксина ему, Петру, царь был твердо уверен. Он присвоил Фёдору Матвеевичу чин генерал-адмирала, даровал земли, в том числе и в Петербурге. Дом Апраксина на набережной Невы, вблизи Адмиралтейства, считался одним из самых больших и красивых в городе. Недаром в 1725 году дом этот нанял за 3000 рублей герцог Голштинский перед своей свадьбой с царевной Анной Петровной.

Апраксин двор с Садовой улицы

Один из следующего поколения Апраксиных в 1739 году получил от императрицы Елизаветы Петровны участок земли на берегу Фонтанки «за беспорочную службу». Сначала на этом участке стоял усадебный дом. Тогда Фонтанка считалась загородной местностью и по берегам её можно было видеть великолепные усадьбы Шереметевых, Воронцовых, Вяземских, Юсуповых… Но наряду с этим Фонтанка постепенно начала служить удобным местом для подвоза и выгрузки товаров. Рынок, как уже было замечено, диктовал свои условия. И предприимчивые Апраксины, не гнушаясь «низким» торговым делом, получили соизволение Екатерины II отдавать на своей земле лавки в наём и даже продавать их. В 1802 году Апраксины испросили у Александра I соизволения ещё и продавать и отдавать в найм не только лавки, но и пустые места между ними. Дело пошло, место оказалось выгодным. Граф Матвей Фёдорович Апраксин сдавал желающим лавки на первый год бесплатно, с тем чтобы брать на второй год по 100 рублей, на третий – по 200, а на четвертый – по 300 рублей, далее цена не повышалась. (Правда, в конце XIX века цена найма одной лавки в Апраксином дворе уже превышала 600 рублей.)

Деревянные корпуса перестраиваются в каменные (арх. А. Модюи), впрочем, это касалось только зданий, выходящих фасадами на улицы. Внутри Апраксина по-прежнему существовали деревянные лавки, будки, палатки. В 1860–1861 гг. архитектор И. Корсини возводит новые каменные корпуса, перестраивает ворота, ведущие внутрь Апраксина со стороны Садовой улицы.

Это строки из поэмы неизвестного автора «Панорама Апраксина двора. Записки незаметного», вышедшей в 1853 году.

Далее автор предлагает прогуляться по Апраксину двору:

А затем следует самая беззастенчивая реклама.

Игрушечный магазин Дойникова:

Лесные склады по берегу Фонтанки:

Даже горячие пироги:

Особенно отмечена в поэме книжная торговля:

И действительно, уже в 50-х годах XIX века в Апраксином бойко торговали книгами. «Захочет ли какой-нибудь любитель старых книг приобрести „Письмовник“ Курганова и тому подобное старье – все бегут на Апраксин», – писал позднее в своем очерке «Апраксинцы» (1904 г.) Н. Лейкин. Его поддерживает Н. Свешников, рисуя портреты удивительных апраксинских книготорговцев.[8] К примеру, один из них, Иов Герасимов, был… неграмотным, но считался наипервейшим знатоком церковной литературы. К нему ходил советоваться сам Лесков и после смерти Герасимова в 1884 году написал о нем некролог в «Петербургскую газету». Были ещё букинисты-мешочники, носившие книги по заказам. Через них можно было добыть всё, что угодно.

Своеобразный мир рынка привлекал русских писателей, особенно тех, кто сам вышел из купеческого сословия и, как говорится, «знал проблему изнутри». Из уже упоминавшегося очерка «Апраксинцы» Н. Лейкина можно узнать много любопытных подробностей о быте апраксинодворцев.

Всех торгующих на рынке Лейкин делил на три касты: патрициев, плебеев и пролетариев. К первым относились хозяева, ко вторым – приказчики (мо́лодцы, как их называют), к третьим – продающие и перекупающие разный хлам, а иногда и те, кто занимался «карманной выгрузкой».

Подобно японцам, апраксинцы знали толк в чайной церемонии. Купец проводил таковую в трактире не торопясь: обсуждая за «рюмкой чая» торговлю, «сговаривая» дочь или сына, узнавая политические новости. Мо́лодцы пили чай на рабочих местах, с хозяйским сахаром. Иногда, если хозяин был скуповат, он не выдавал сахар на руки, а, допустим, подвешивал кусок сахара к потолку. Кому из мо́лодцев хотелось сладенького, тот мог подойти и полизать сахарок.

Среди мо́лодцев был обычай: перед Пасхой ходить к тем, у кого их хозяин закупает товар, и просить «на ложу в театр». В первый день Пасхи (так же, как в Троицу и Рождество) лавки не работали, и собранные деньги дружно пропивались в трактире.

На Святки и на Масленицу театр (особенно Александринка) заполнялся купеческими сынками и приказчиками. Впрочем, иногда в ложе можно было видеть и почтенного хозяина с семьей (в халате и со своим самоваром). Купеческие дочки демонстрировали тонкость чувств, и в свои альбомчики, заведённые в подражание светским барышням, вписывали такие, например, вирши:

Мо́лодцы, собравшись поздравлять хозяина с именинами, демонстрировали образцы суровой мужской лирики:

Слова, достойные того, чтобы произнести их, преданно смотря в глаза любому начальнику, даже самому что ни на есть современному.

Некоторые слова нынешнего сленга удивляют близостью к лексикону апраксинцев. Например, «ке́рить» – выпивать (современный вариант: «кирять») или «клёво» – «здорово».

И ещё можно добавить, что все эти люди панически боялись перемен, даже простого переезда. «Помилуйте, как можно-с! Здесь место насиженное».

Но судьба распорядилась иначе.