«Прошло без малого полстолетия… Много было за это время вписано в историю России скорбных страниц <…> но все они, при всей их важности и значении, не изгладят из памяти очевидцев-современников леденящего душу ужасом, невиданного, огромного пожара»[9].

Воскресенье 28 мая 1862 года выдалось жарким. Давно не было дождя. Все, кто мог, бежали из города или заполняли пыльные скверы и сады. Особенно много народу собралось в Летнем саду – там происходило традиционное гулянье, «смотрины» невест. «Гостинодворцы и апраксинцы, в длиннополых, застёгнутых на все пуговицы сюртуках, в высоких узких цилиндрах, купеческие маменьки в дорогих широких платьях, пёстрых турецких шалях <…> приводили на показ женихам своих разнаряженных дочек». Молодые купеческие сынки и приказчики, офицеры, чиновники рассматривали скромно опускавших глаза долу девиц. В толпе сновали свахи. Мнения невесты никто не спрашивал, о свадьбе договаривались старшие.

«Маменька велела шить приданое.

– После Крещенья, в этот мясоед, уж выдадим мы тебя замуж, – сказала она мне. <…> Пропала моя головушка! 10-го числа назначена свадьба»[10].

В разгар гулянья над толпой раздался отчаянный крик: «Пожар!», и все увидели, как над Фонтанкой в районе Чернышёва моста поднимается столб густого чёрного дыма. «Щукин, Апраксин горят!» – ахнула толпа. Началась паника. Люди хлынули к выходу, образовалась давка.

«Ловкие петербургские жулики, пользуясь суматохой, умело залезали в обывательские карманы, ловко срывали цепочки, часы. По набережной Фонтанки народ бежал без оглядки <…> Чем дальше, тем более становилось мрачно, угарно, душно… Упорный ветер ураганом поднимал столбы пыли, которая засоряла глаза. Солнца видно не было… Как гигантское чудовище, разрасталось на горизонте зловещее зарево пожара».

Действительно, в тот день ничто не мешало огню. Сильный ветер препятствовал тушению пожара, и пламя легко перебегало от одного здания к другому. А в складских корпусах, между прочим, хранились смазочные и горючие материалы, сера, скипидар. Вдобавок начали взлетать на воздух оружейные и пороховые магазины Апраксина двора. Из-за ветра пожар перекинулся на стоящие вдоль берега Фонтанки баржи с лесом и по ним, как по мосту, перемахнул реку. Запылали Щербаков переулок и Троицкая улица. Из Колпина по Николаевской железной дороге была доставлена самая большая из пожарных труб, которая оказалась («О Русь!»[11]) «не вполне исправной». Солдаты, согнанные на пожар, растерялись, начали спасать из лавок разные товары, причём далеко не самые ценные. Примечательно, что некоторые лавки оказались пустыми: это породило слух о том, что о пожаре было известно заранее и ушлые купцы припрятали товары в надежде получить за них страховку.

Сгорели все деревянные здания, выгорели кирпичные. Жар был такой, что в Государственном банке, расположенном напротив, потрескался каменный цоколь решетки, а сама она выгнулась от жара. В доме Министерства иностранных дел сгорело множество архивных документов, в том числе относящихся к недавнему освобождению крестьян. На пожар прибыл лично государь император Александр II. В одном довольно слабом романе А. Писемского (недаром он не переиздавался в советское время, хотя на то могли быть и другие причины) описывается появление императора на пожаре. Герои романа только что приехали из-за границы.

«На Садовой перед банком толпа снова остановила их.

Раздались какие-то клики, и вдали мелькнул белый султан… Это шёл государь.

– Батюшка наш… батюшка! – стонали и охали женщины.

– Ваше Императорское Величество, – повторяли мужики.

У чиновников некоторых головы дрожали»[12].

Склад в Апраксином дворе

Сразу скажем, что хоть и дрожали головы чиновников, но виновников пожара так и не нашли. При том что слухами был охвачен весь город. Говорили о поляках, студентах, мальчишках, бросавших окурки в окна дровяных складов, о таинственных старухах, которые проводили по деревянным заборам черту тряпкой, смоченной какой-то жидкостью: забор нагревался солнцем и воспламенялся. В числе поджигателей называли даже Герцена, не его лично, конечно, а читателей и корреспондентов «Колокола». Следствием пожара было ужесточение цензуры, закрытие воскресных школ, приостановление выпуска прогрессивных журналов – «Современника» и «Русского слова». Долгое время пожару придавали мистическое значение: ведь, если верить «Повести временных лет», ровно 1000 лет назад (862 год) на Русь пришел Рюрик. Тысячелетие русской государственности как-никак – и такое жуткое событие.

Масштабы бедствия были грандиозны. Сгорело более 6000 лавок, разорилось множество купцов и мелких торговцев. Пошатнулось положение некоторых крупных торго – вых домов.

Погорельцам отвели место для торговли на Семёновском плацу. Их посетила императрица Мария Александровна. Позднее она же побывала на месте пожара. В её честь Щукин двор переименовали в Мариинский рынок, хотя старое название всё же упоминалось чаще. В августе 1862 года утвердили проект перестройки Апраксина двора, началась стройка, которой руководил архитектор А. Кракау. Садовую линию назвали Александровской в честь царя-батюшки, постепенно начали возвращаться в отстроенные лавки торговцы. А в памяти современников пожар в Духов день 1862 года остался как одно из самых ужасных событий петербургской истории. Причём вспоминали, что в этот день на пожаре люди являли собой примеры как героизма и самоотверженности, так и самого низкого воровства и мародёрства. «О, Русь!» – снова воскликнем мы вслед за Пушкиным – Горацием.

* * *

Есть такое bon mot: «Пожар много способствовал украшению Москвы». Восходит это циничное высказывание к Сергею Сергеевичу Скалозубу из грибоедовской пьесы:

Когда после несчастья человек приходит в себя, ему хочется всё исправить, улучшить и не только разобраться в причинах происшедшего, но и предпринять меры для того, чтобы ничто подобное не повторилось. После апраксинского пожара архитекторы начали проектировать новые здания с большей степенью безопасности, пожарные – чинить колпинскую трубу, так неудачно проявившую себя 28 мая, а финансист Евгений Иванович Ламанский придумал Общество взаимного кредита. Вот что пишет он сам: «Я остановился на мысли прийти на помощь торговому сословию устройством кредита, специально предназначенного для мелкого люда <…> распространяя свою мысль, я встретил сочувствие со стороны просвещённых иностранных купцов <…> а также некоторых лиц из русского купечества <…> как например, Елисеева <…> 17 марта 1864 г. Первое о-во взаимного кредита открыло свои действия <…> Оно произвело огромный перелом в ходе торговли <…> Явилось новое оружие – кредит, и русские купцы почувствовали себя независимыми, спокойными от страха внезапных претензий поставщиков <…> Кредит выдавался только членам О-ва на 6 месяцев. Лица, не обладающие большим капиталом, могли пользоваться кредитом на приемлемых условиях»[13].

Но что это мы всё о деньгах и о деньгах! С Апраксиным рынком связана судьба одного удивительного человека, совершившего подвиг духовный.

Василий Николаевич Муравьёв родился в 1866 году в Ярославской губернии. Мальчиком он приехал в Петербург и получил работу рассыльного в одной из лавок Гостиного двора. Среди гостинодворцев было много ярославцев. Они помогали землякам обустроиться на первых порах, найти работу, жильё. Вообще, характерной чертой Петербурга был недостаток, собственно, петербуржцев, т. е. коренного населения. А приезжие являлись сюда из разных областей России и, сплачиваясь, временно или постоянно, в отдельные группы по занятиям и промыслам, очень долго сохраняли свои местные этнографические особенности. Каждая группа занимала свою «нишу». Так, бойких, чистоплотных ярославцев охотно нанимали в лавки или в рестораны.

Видимо, Муравьёв был хорошим работником, он стал мо́лодцем, затем – старшим приказчиком, а это уже – правая рука хозяина. В дальнейшем Муравьёв открыл собственное дело – начал торговать мехами и меховыми изделиями в Апраксином дворе, стал купцом 2-й гильдии, женился. Но был он ещё и человеком очень набожным. Частенько его посещала мысль о пострижении в монахи.

Наступил 1917 год. Рухнул привычный уклад российской жизни. И в 1920 году Василий Муравьёв осуществил свою давнюю мечту: он стал послушником Александро-Невской лавры, а через некоторое время постригся в монахи под именем Варнавы. Одновременно приняла постриг и его жена Ольга. А на рубеже 1926–1927 годов, в очень не простые для православной церкви годы, о. Варнава принял великую схиму под именем о. Серафима. Впоследствии его прозвали Вырицким…

Преподобный Серафим Вырицкий

Годы пребывания о. Серафима в Вырице – это годы непрекращавшейся болезни, старец не мог даже самостоятельно вставать с постели. Но, несмотря на это, он принимал десятки и сотни людей, приезжавших в Вырицу за духовной поддержкой, советом. Среди тех, кто в эти годы посещал старца, были митрополит (впоследствии – патриарх) Алексий (Симанский), академики И. П. Павлов, Л. А. Орбели.

Неоднократно о. Серафима приходили арестовывать, но как-то всё обходилось. «Если бы таких старцев было больше, то мы бы все стали верующими», – сказал однажды начальник арестной команды.

В годы Великой Отечественной войны старец Серафим повторил подвиг преподобного Серафима Саровского – на огромном камне, лежащем в саду, он молился пред иконой преподобного Серафима о спасении России. Больному, измученному болезнями старцу, который не мог практически ходить (к камню его подводили), шёл тогда семьдесят шестой год. Он молился на камне каждый день – в жару, дождь, мороз, сколько позволяли силы, – час, два или же несколько часов, и это стояние продолжалось все военные годы.

После окончания войны к старцу в Вырицу снова стало съезжаться множество верующих. Особенно часто спрашивали о судьбе родных, о том, как молиться за близких – как за живых или как за мертвых. Тогда старец говорил: «Молись, как за живого» или: «Молись об упокоении»… Умер о. Серафим Вырицкий в 1949 году. Похоронен под алтарем Казанской церкви в Вырице, канонизирован в 2000 году.

Из духовных наставлений старца Серафима

«Обязательно молись за врагов. Если не молишься, то будто огонь в керосин льёшь – пламя всё больше и больше разгорается… Всегда и за всё, даже за скорби благодари Господа и Пресвятую Богородицу. Хотя бы раз в жизни нужно поставить свечу за тех, кого мы обидели, обсчитали, у кого украли, не вернули долга. Молитва ограждает и отражает страшные внушения тёмной силы. И особенно сильна молитва близких. Молитва матери, молитва друга – она имеет великую силу».

* * *

Не только из торговых корпусов состоял Апраксин двор. На территории рынка существовали часовни, например Тихвинская, перестроенная в 1893 году в чугуне, Казанская – тоже из чугуна, часовни на Щукином дворе и в Михайловском проезде. Упомянем и бесплатную Комиссаровскую школу для бедных детей, названную в честь Осипа Комиссарова-Костромского, спасителя Александра II во время покушения 1866 года.

А ещё здесь был театр. В конце 1870-х годов граф А. С. Апраксин, страстный театрал, заказал архитектору Л. Фонтана построить на принадлежащей ему земле театральное здание. (Надо добавить, что граф Апраксин, кроме театра, увлекался и строительством воздухоплавательных аппаратов, но, увы, умер, не дождавшись даже первых полетов.) В Малом театре (так его стали называть) играли многие впоследствии известные актеры, поскольку здесь ставились спектакли «для начинающих молодых сил». Потом его стали предоставлять именитым гастролерам – трагику Томмазо Сальвини, великой Саре Бернар, Элеоноре Дузе… Долгое время здесь работал театр А. Суворина, который был не только известным журналистом и расчетливым дельцом, но и знатоком театра, автором популярных пьес. В 1901 году театр сгорел, но был отстроен заново. Сейчас это один из самых известных театров города – Большой драматический театр им. Г. В. Товстоногова. История его изобилует великими именами, упомянем хотя бы, что после революции 1917 года председателем дирекции Большого драматического театра был Александр Блок… Но это уж точно требует отдельного рассказа.

Да, а что же Апраксин двор? Он по-прежнему является одним из торговых центров Петербурга, хотя и перестал быть рынком в точном понимании этого слова. Вещевой рынок – да. А ещё – бесконечные склады, оптовая торговля, продажа спирта из-под полы… Время от времени возникают проекты перестройки Апраксина двора, скажем, в «город мастеров». В корпусах разместились бы небольшие мастерские, где занялись бы своим делом художники, ювелиры, кузнецы… Туристы валом повалили бы в Апраксин двор, им – удовольствие, городской казне – доход… Увы, что-то не сбывается. И старинный Апраксин двор, с неодобрением посматривая на соседний блестящий Гостиный (Vanity, Boss, Adidas…), ждет своего часа.

Подземный переход

Извлечения из книги Н. А. Лейкина «Апраксинцы» (СПб., 1904 г.)

«Захочет ли школьник приобрести себе подержанный учебник, понадобится ли кому подобрать к замку ключ, к чайнику крышку <…> все бегут на Апраксин. Едет мужик в деревню – обновы закупает на Апраксином <…> Хочет ли обмундироваться солдат, вышедший в офицеры – и он себе найдет там нужное; захотелось ли промотавшемуся мастеровому усладить свою жизнь известной спиртуозной жидкостью – тащит какой ни есть скарб, продает на толкучке и пропивает вырученные деньги».

Здесь описана ещё одна примета Апраксина двора – толкучка. Её пытались ввести в какие-то рамки, выдворяли за пределы рынка, выделяли для неё новые места… Но толкучка возвращалась и, кажется, существует до сих пор, хотя и в более презентабельном виде, чем её видел Лейкин.

«Место это носит свой особый отпечаток, и торгующие там имеют свой отдельный быт, мало похожий на тот, который вы уже видели. <…> Вы увидите здесь такие вещи для продажи, что невольно зададите себе вопрос: кому они нужны? кто их купит? Если бы можно было прийти на развал голодному человеку в костюме прародителя, но только с рублём в руке, поверьте, он вышел бы оттуда сытым, обутым и одетым. Как обутым и одетым – об этом не спрашивайте, но всё-таки за какие-нибудь 80 копеек он получит общеевропейский костюм, а на остальные деньги напьётся и наестся».

И – странное дело: как бы ни причесывали Апраксин, какие бы ни прохаживались по нему молодцы с дубинками, присматривающие за порядком, всё равно полукриминальный дух остается невытравленным. То ли это естественная аура дешёвых распродаж, товаров неизвестного происхождения, старья, гордо именуемого «секонд хэндом», то ли просто неотъемлемое свойство бедности. И примеряя китайские кроссовки или выбирая корейский зонтик, стоит придерживать сумочку локтем. Помните, что лица, «занимающиеся карманной выемкой», не зевают.

А если прислушаться к разговору торговок-челночниц, то покажется, что ничего не изменилось в Апраксином за два века. Все те же жалобы на дороговизну, на власть, на поборы рыночного начальства, на мужа-пьяницу, который «перед самой Масленой утащил с фатеры кота, да и продал…».

Или я уже опять цитирую Лейкина?