Чем-то дворы Петербурга, наверно, отличались от московских или саратовских. Может быть, тем, что быстрее превратились из парадного курдонёра в знаменитый двор-колодец. Дворцы и особняки столицы уступали место доходным домам. Постепенно уходили в прошлое дворовые хозяйственные постройки – сараи, каретники, конюшни. Вместо них строили жилые корпуса. И появился тот самый замкнутый четырёхугольник с высоченными стенами, прикрытый сверху кусочком блёклого петербургского неба, который мы называем двором-колодцем. В него выходили чёрные лестницы, окна кухонь, оконца комнат для прислуги. Дворы жили своей жизнью: туда захаживали уличные певцы, шарманка тянула: «Разлука ты, разлука…», вниз летели пятаки, завёрнутые в бумажку. Татарин-старьёвщик кричал: «Халат-халат! Шурум-бурум!», ему вторил лудильщик: «Паять-лудить!». Приезжала водовозка – в белой бочке была невская вода, самая чистая, в зелёной – из Фонтанки или Мойки, погрязнее. Привозили дрова – и дворники укладывали их в аккуратные поленницы или сразу разносили по квартирам, если двор был совсем уж мал.
Войти в замкнутый петербургский двор постороннему было трудно. Дворник (а иногда и не один) бдительно следил за всеми входящими – выходящими. Так что Раскольникову просто повезло, когда «с замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому… Этот дом стоял весь в мелких квартирах и заселён был всякими промышленниками – портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч. Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими воротами и на обоих дворах дома. Тут служили три или четыре дворника. Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из них, и неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу».
По ночам запирались чугунные решётчатые ворота, и запоздавший жилец, бывало, долго звонил, прежде чем появлялся заспанный хмурый дворник. Впрочем, несколько монет, сунутых стражу двора, компенсировали ему прерванный сон. Тем более что спозаранку дворник опять был на ногах: подметал двор, а если случался снегопад, расчищал подходы к дому, посыпал тротуар песком во время голо – лёда – словом, был настоящим хозяином двора.
Дети в таких дворах, как правило, не играли. Это уже потом, после революции, появилось понятие «двора» как места детских игр. «Двор» был всё-таки лучше «улицы», хотя иногда его законы оказывались не менее жестокими.
Двор моего детства случился поздно – когда мы переехали на Московский проспект в новый дом. До этого, у бабушки на сумрачной Пушкинской, во дворе играть запрещалось. Да и самой не хотелось – мрачные закоулки, мусорные баки, высоченные стены с редкими окнами, а то и вовсе без них. Так что я бегала с мячиком по улице, и никого это особо не волновало: машины в середине – конце 1950-х годов по Пушкинской проезжали редко. Тогда мне казалось, что все дворы в центре – такие. Но вот поэт Алексей Давыденков, живший неподалеку, на 4-й Советской, описывает свой двор несколько иначе: «Был он довольно просторен и образовывался стенами четырёх домов, но только в два из них можно было войти со двора; третья стена являла собой брандмауэр («без окошек, без дверей»…), четвертая – полубрандмауэр, так как окошки соседнего дома выходили к нам этажа с 4–5-го и выше, а чтобы узнать действительное число его этажей (был он высок), пришлось бы разыскивать соответствующий нашему двор на 3-й Советской».
Алесксей Давыденков
Да, и я, и Алексей жили в центре – но даже психологический микроклимат был в наших домах разный. Может быть, потому, что до революции наш дом был гостиницей «Пале-Рояль», потом – общежитием железной дороги, жильцы часто менялись, и ощущение временности проживания закрепилось в доме. Я, например, знала только соседей по громадной коммунальной квартире. В доме на 4-й Советской, рассказывает Алексей, атмосфера была иной:
«Среди жильцов выходящих во двор домов многие пережили блокаду, и это сплотило их: во время блокады принято было друг друга навещать, чтобы узнать, как человек себя чувствует и вообще – жив ли? Многие двери не запирались, а, когда запирались, соседям передавался запасной ключ. Многие жили издавна, – бабушка моя, например, с дореволюционных времен, так что я был “аборигеном” двора уже в третьем поколении».
И, в отличие от меня, Алексею есть, что вспомнить о дворовой жизни:
«Помню большую груду – просто гору – песка, насыпанную близ брандмауэра для каких-то целей. Цель нас не интересовала: куда важней было, что мы можем играть в песок. Старшие ребята восседали на вершине “горы”, а мы, младшие, копошились у подножья, то вслушиваясь, то не вслушиваясь в их мудреные речи. Тогда я впервые приобщился к такому фольклорному жанру, как анекдот, хотя понимал мало. Достопримечателен был наш двор и наличием общей прачечной, в которой стояли два больших деревянных чана, оснащённых кранами с холодной водой, – горячую же нужно было греть отдельно, в чугунном; ключ от прачечной хранился у дворника, а ключ от чердака, где сушили бельё, – у кого-то из соседей. Вторая достопримечательность – подвал с дровяными сараями. Ключ от подвала также хранился у кого-то… Для нас же сарай стал особо достопримечателен тогда, когда решено было все сараи упразднить – не то за „ненадобностью“ (сверху оно видней), не то в силу высших, опять-таки, соображений. Начали с того, что выломали двери сараев, а от подвала не выломали – просто не стали запирать. Жильцы могли спускаться туда и забирать что-то из вещей, помимо дров, хранящихся там же. Но были и сараи, которыми не пользовались со времен войны: кто-то погиб, кто-то умер. Чего только мы там не находили! Георгиевские кресты, ордена… книги старинные… Мой младший брат притащил однажды штык времен Великой французской революции – длинный, как сабля, только изогнутый в обратную сторону. Мы его спрятали за трюмо и вытаскивали, когда родителей не было дома. Примеряли к руке, осторожно махали в воздухе… В конце концов брат как неоспоримый собственник штыка выменял его на – обнаруженные в тех же сараях – два костяных ножа для разрезания книжных страниц. А вообще – самой золотой мечтой было найти там оловянных солдатиков – хорошо бы старинных – и, почему-то, свинца побольше. Свинец найти удалось, но не так много, а солдатиков вовсе ни одного… В конце концов снова пришли рабочие, всё из подвала вынесли и сложили в кучу; по ней мы тоже поползали не без пользы…».
Все мы знаем (кто из личного опыта, кто из литературы) о противостоянии дворов, о междворовых конфликтах. Что-то подобное, рассказывает Алексей, было и на 4-й Советской:
«Двор соседнего дома соединялся узким проходом с нашим, так что ребята из него беспрепятственно к нам заходили, да и вообще жили все, вроде, одним двором. Но это касается старших, которые вскоре уступили двор нам: большая жизнь поманила. К тому времени проход между дворами уже перегородил гараж. Те, из соседнего, ещё перебирались к нам через гаражную крышу, но это уже было нарушением границы. Они пытались включиться в нашу игру, но всё было им не так, не то, и они начинали задираться. До драк, впрочем, не доходило: они понимали, что из любого окна их могут видеть взрослые – и они уходили. Как-то раз я и сам решился нарушить границу – правда, с улицы, – хотел взглянуть, что у них там за двор. Остановить никто меня не остановил – было некому. Двор был тёмен и мал. Оттуда оставался лишь один путь: на улицу…».
Задаю Алексею давно интересующий меня вопрос: видел ли он когда-нибудь настоящую снеготаялку?
«Снеготаялку? А как же. Это был такой железный ящик на колёсах. Под ним разводили костёр, в ящик лопатами закидывали снег. Вода стекала по шлангу в люк. В середине 1960-х, когда для уборки улиц изобрели что-то другое, в наш двор свезли несколько снеготаялок, и так они стояли 2–3 года бесхозные. Мы, конечно, лазали по ним. Потом появилась суровая статья, кажется, в “Вечернем Ленинграде”, бесхозяйственность пресекли, и снеготаялки куда-то увезли».
(Знаем куда – в Канаду. Там мобильные снеготаялки расчищают улицы уже почти четверть века. И московские коммунальщики закупили несколько новейших канадских снеготаялок, укомплектованных камерой для сбора снега и плавящей его горелкой. Правда, цена канадского чуда техники – 9–9,5 миллионов рублей. Наши явно стоили дешевле.)
Двор детства… Многие из нас, живших в центре, переехали в новые районы – Дачное, Сосновую Поляну, Купчино. Новые зелёные распахнутые дворы стали нашими дворами детства.
Кто-то привык, кто-то, как Алексей Давыденков, не смог:
«Наша семья по обмену оставила те места, когда я уже учился в 9-м классе, но я всё равно наведывался в наш двор, встречался с ребятами – поддерживал связь. Потом дома пошли на капитальный ремонт, жильцов расселили по окраинам – кроме двора, некого стало навещать. Я навещал…
Оказавшись лет пару-тройку назад в тех краях и решив было вновь заглянуть в наш двор, я обнаружил кодовый замок на его воротах. С тех пор я тех краев избегаю…».