Дорога отвлекла и немного подбодрила Хильду. С мамой осталась практичная, здравомыслящая тётя Агата, которая взяла отпуск на работе и приехала из Треллеборга; за них можно было не волноваться. А на переполненном пароме Хильде встретилась компания знакомых аспирантов.

Всю ночь на палубе они пили пиво, орали песни, делали ставки на исход футбольных матчей, которые собирались смотреть. Долговязый застенчивый Эрик ещё во время учёбы в университете пытался ухаживать за Хильдой, а теперь снова смотрел печальными влюблёнными глазами. Под утро они оказались вдвоём в узком лестничном пролёте, ведущем на нижние палубы, и когда Эрик неумело поцеловал её, Хильда вдруг расплакалась, уткнувшись в его плечо.

– Я знаю про твоего брата, – просто сказал ей парень. – Если тебе нужна моя помощь, я сделаю всё, что могу.

Молодость приказывала жить дальше, переступить через боль.

Паром подходил к Хельсинки. Стоя на палубе рядом с Эриком, который бережно обнимал её за плечи, Хильда словно мысленно нырнула в прошлое. Вспомнила практику в «Рабочей газете», свои первые репортажи на финском, над которыми смеялись всем отделом, когда Линд зачитывал их вслух. Вспомнила свою глупую детскую влюблённость в фоторепортёра Матиаса Саволайнена. Интересно, как он – изменился, постарел? Все такой же верный муж и любящий отец, или завёл интрижку с хорошенькой секретаршей?

Аспирантов встречал автобус, они ехали в университетский кампус, расположенный неподалёку от стадиона. Хильда оставила Эрику свой чемодан и пошла в редакцию пешком, чтобы побыть наедине с собой и городом, в котором она была так счастлива, хотя и казалась себе самой несчастной всего каких-то два года назад.

В редакции всё было по-прежнему. Стук печатных машинок, старомодные телефонные аппараты на деревянных подставках, запах кофе и крепкого трубочного табака, массивный письменный стол в кабинете Ярвинена, весь заваленный бумагами.

Ей обрадовались. Девушки-машинистки принялись рассматривать наряд и причёску, расспрашивать, угощать лимонадом. Потом явился Ярвинен, устроили заседание. Хильде поставили стул посреди кабинета, пришли редакторы отделов – ещё больше располневший и полысевший Линд, все такой же подтянутый, такой же непроницаемый Саволайнен.

Хильда готовилась к этой встрече, но не могла справиться с нарастающим волнением, рассказывая о том, что ей удалось узнать.

– Брат говорил, что работает в диспетчерской, обслуживает радиотрансляторы. Ещё рассказывал, что собирает отпугиватели для птиц, чтобы они не попадали в двигатели самолётов. Только теперь мы с мамой узнали, чем он занимался на самом деле. Мне рассказала жена одного из пропавших инженеров… Её муж был не такой скрытный, как Томас.

Ярвинен слушал, посасывая трубку, мрачно глядя на Хильду.

– Значит, ты говоришь, разведка?..

– Да. Всё это очень страшно. Я не могу называть имён. Они все служили в каком-то секретном подразделении F. Совершали полёты вдоль советской границы, перехватывали радиосигналы и отмечали на картах передвижение войск… На самолётах были американские радары и какие-то новые штуки, которыми управлял инструктор из Пентагона.

– Чертовы янки! – пробормотал Линд.

Саволайнен ободряюще кивнул Хильде, она продолжала:

– Этот парень, инженер, говорил жене, что их вынуждают рисковать, вылеты становятся всё опаснее, ближе к советской границе. Он хотел уволиться, но не успел. Я пыталась узнать об этом подразделении F, но везде – в министерствах, правительстве, в дирекции аэродрома – все говорят, что такой структуры у них нет и не было.

Пенковая трубка Ярвинена погасла, он придвинул большую керамическую пепельницу, которая давно из рыжей превратилась в серую от табачной золы.

– Даже не знаю, что тебе сказать на это…

– У меня есть интервью, ответы из военного министерства…

Хильда поспешно достала из своего портфельчика бумаги – записи разговоров, план аэродрома, вырезки из шведских газет. Нужно было доказать, что она провела серьёзное расследование и объективно рассмотрела проблему.

Тесёмки как назло не поддавались, Хильда дёрнула со всей силы, и плотно набитая картонная папка разорвалась по шву – бумаги вывалились на пол, разлетелись по кабинету. Саволайнен и Линд бросились собирать упавшие листки. Хильда едва сдерживала слёзы.

– Все шведские газеты отказались заниматься нашим делом! Но вы, вы можете дать этот материал… Вы же коммунистическая газета! Вот, я всё записала. Здесь фотографии… рассказы людей… Один из инженеров вёл дневник, жена обещала, что передаст его мне, если я договорюсь о публикации…

Повисла пауза. Ярвинен тяжело поднялся из-за стола, подошёл к Хильде, взял её за плечи своими большими жилистыми ручищами.

– Ты мужественная девочка, Хильда. И хорошая журналистка. Но мы не будем заниматься этой темой. Я говорил с нашим министром печати, звонил в Москву. Они не хотят обнародовать эту информацию… Прости.

Хильда, запрокинув голову, сквозь пелену слёз смотрела на «дядюшку Ярвинена», как называли его машинистки.

– Но ведь это люди! Восемь человек экипажа… И среди них мой брат. Что с ними стало? Я должна узнать правду…

Ярвинен тихонько сжал её плечо, отвернулся. Линд сочувственно шмыгнул своим утиным носом.

– Хильда, слезами горю не поможешь. Давай рассуждать спокойно. Стокгольм никогда не признает, что занимался разведывательной деятельностью для американцев. Если самолёт захватили русские – заставили сесть на своём аэродроме – возможно, экипаж предложат обменять…

– Такие случаи были, – оживился Саволайнен. – Мы можем сделать запрос через МИД…

– Не можем! – оборвал его Ярвинен. – И не будем касаться этой темы!

Он резко повернулся к Хильде.

– Ты понимаешь, какие силы тут замешаны? На носу открытие Олимпиады, никому не нужен международный скандал! Дипломаты обменяются нотами, родным выплатят пенсии. А потом, лет через семьдесят, может быть, правда всплывёт…

Хильда проглотила слёзы, собрала документы и сунула папку в портфельчик. Она чувствовала себя униженной, и в сердце поднималась злость – на Ярвинена, на молчащего Матиаса, на все правительства и государства мира.

– Ваше дело! – она встряхнула волосами и вскинула вверх свой круглый, крепкий подбородок.

– Я знаю, за такой материал ухватятся в любой редакции! Это будет сенсация! А вы ещё пожалеете, что оказались банальными трусами.

Чеканя шаг квадратными каблуками туфель, Хильда вышла в коридор. Слёзы снова подступили к глазам, и она шагала, не видя ничего вокруг, заставляя себя не разреветься на глазах у всей редакции.

Матиас догнал её уже на лестнице. В руках он держал пиджак и летнюю шляпу.

– Постой… Скажи, сколько редакций ты уже обошла?

У Хильды задрожали губы.

– Десять… В Стокгольме. Я думала, что здесь…

Саволайнен смотрел отстранённо, не пытаясь её утешить или подбодрить – и это заставило Хильду собраться.

– …Что здесь кому-то интересно независимое расследование! Но, оказывается, редактор коммунистической газеты, сотрудничающий с Москвой, такой же засранец и приспособленец, как издатель дешёвого рекламного листка!

– Ярвинен хороший человек. Но он не хочет неприятностей.

– Зачем ты вызвал меня? Я бросила маму, примчалась…

Вместе они вышли на улицу. Саволайнен надел пиджак.

– Вот что, Хильда, оставайся в Хельсинки. Будет много работы – Олимпиада, политика. Приедет советская команда. Они захотят показать себя в лучшем свете.

В его голосе послышалась странная неопределённость, из-за которой Хильда обернулась и вопросительно заглянула ему в лицо.

– Ты хочешь сказать?..

– Просто оставайся. Я знаю, надежда есть всегда. – Приподняв обшлаг пиджака, Матиас посмотрел на часы. – Пойдём, пообедаем в ресторанчике на Эспланаде. Я познакомлю тебя с женой. Она будет рада.

– Ты так уверен? – со злой насмешкой спросила Хильда.

– Да, уверен.

Саволайнен взял у Хильды портфель и аккуратно защёлкнул замок.

* * *

Бульвар, ведущий от центра города к порту, в солнечный день чем-то напоминает Париж. На скамейках старики играют в шахматы, гуляют женщины с колясками, играют дети. Вот прошёл пожилой господин со старомодной тростью, приподнял шляпу навстречу дородной даме с терьером на поводке. Кажется, в Хельсинки все знакомы друг с другом, и это даёт ощущение общей семьи, но вместе с тем немного огорчает юную Айно, продавщицу тканей в ателье мод на бульваре Эспланада.

Сквозь стекло витрины, на котором чёрной и синей краской отпечатана реклама ателье, пухленькая, белокожая Айно наблюдает за прохожими и думает о том, что её родной город, в сущности, большая деревня, провинциальный угол Европы, куда слишком поздно доходят и модные выкройки, и голливудские фильмы, и парижские манеры.

Айно темноволосая, с чуть раскосыми чёрными глазами, в ней течёт лапландская северная кровь. В свободную минуту Айно вечно торчит у окна и глазеет на публику, мечтая бог знает о чем – о тропических странах, жгучих танцах под кастаньеты, о больших кабриолетах, сверкающих лаком, или огнях ночного Нью-Йорка.

Ей нравится работать в ателье, хозяйка добра и можно научиться швейному делу, но в погожий летний день торчать за стойкой, отмеряя ткани, – та ещё мука. И вот Айно снова тяжело вздыхает, а из-за ширмы, заслышав вздох, выглядывает старая швея, эстонка Лииде, или Лидия Оскаровна, и тут же находит работу продавщице.

– Айно, вымети за прилавком, смотри, сколько пыли набралось!

Лииде вечно ворчит, когда девчонка томится от безделья. Ох уж это новое поколение, не знавшее голода, бесприютности, подлинной тоски, разрывающей сердце – всего того, что выпало на долю русских эмигрантов, оказавшихся в Финляндии. Вот одна из них, госпожа Мезенцева, немолодая, но все ещё элегантная дама со следами былой аристократической красоты, стоит сейчас перед Лииде и примеряет недошитый костюм из шевиота с лавандовым отливом.

Чулок заштопан, подол нижней юбки обтрепался и пожелтел, но Мезенцева смотрит в зеркало с видом великой княгини, которую прислуга наряжает на придворный бал. Одёргивая полы пиджака, с брезгливостью отзывается на брошенную фразу:

– Олимпиада! Набьётся полный город всякой швали… Арабы, африканцы. А с ними проститутки и прочий пьяный сброд. Конечно, в магазинах вздуют цены!

Лидия Оскаровна политично возразила:

– Говорят, это хорошо для экономики.

Мезенцева дёрнула плечом.

– Вот помяните моё слово: придут Советы и покажут вам экономику! Хлеб и масло по карточкам, спекулянты на толкучке, а в ресторанах комиссары в кожанках с толстыми шлюхами… Моя сестра в России. Я не поддерживаю с ней отношений, но знаю – они живут ужасно. Разруха, нищета. Я ненавижу коммунистов!..

Айно, лениво выметая из-под прилавка шерстяную пыль, решилась поспорить. Бабка, малограмотная попадья, научила её говорить по-русски, но избавиться от акцента не помогла.

– А я слыхать, в Советах не так уж плохо. В журнале быть фото ВДНХ – это есть лес, то есть парк с большой дворцы и колоннада.

Мезенцева фыркнула.

– Фальшивка, видимость! – злым голосом она передразнила стиль газетных статей. – «Приветствуем советскую сборную в дружной семье северных народов!» И это пишут в тот же день, когда Советы сбили два шведских самолёта. Как мух прихлопнули!

Айно увидела сквозь стекло витрины хозяина, который подходил к дверям. С ним была рыжеволосая стриженая девушка в синих брюках и безрукавке с яркими пуговицами, по виду иностранка. В мечтательной головке Айно тут же вспыхнул интерес – кто эта девушка, любовница Саволайнена? Ну нет, он не привёл бы её в ателье. Значит, коллега… Но все его коллеги – мужчины. Может, дочь от первого брака?.. Айно терялась в догадках.

Рыжая осталась ждать на бульваре, а Саволайнен зашёл и обратился к Айно по-фински:

– Моя жена здесь?

Продавщица присела в книксене.

– Госпожа с вашим сыном пошли в ресторан «Эспланада», – здесь, чутьём прислуги догадалась Айно, будет уместна будет восторженная лесть. – Ваш мальчик такой чудесный! Он знает разные стихи…

– Очень умный мальчик, – поддакнула Лииде. – И так похож на вас!

Мезенцева выглянула из-за ширмы.

– А, господин Саволайнен, добрый день! Почему вы не напишете в своей газетке, что коммунисты обожают сбивать чужие самолёты? Не делайте вид, что не слышали! Я знаю, вы отлично говорите по-русски! Вы коммунист! Вы получаете деньги из Москвы. Но почему хоть раз не написать правду?..

Сдержанно кивнув, Саволайнен вышел из ателье. Мезенцева засмеялась ему вслед злым, каркающим смехом.

– Пошёл куда-то со стриженой девкой! А жёнушка, небось, считает, что он будет вечно держаться за её юбку. Принцесса на горошине! Наполовину немка – в них всех сидит пустое чванство. Я их повидала во время войны. Это сентиментальные болваны без воображения. Машины для эвтаназии… Я сразу поняла, что они проиграют.

Лииде подумала, как было бы приятно воткнуть в бок Мезенцевой булавку, но вместо этого с улыбкой попросила госпожу клиентку повернуться к зеркалу. Айно снова подошла к окну и посмотрела в небо – над водами Балтики пролетал самолёт.

* * *

Сквозь витрину ресторанчика можно было видеть, как за столом оживлённо болтали Саволайнен, рыжеволосая Хильда и женщина в светлой кофточке, которая сидела спиной к окну. Мальчик лет десяти ел мороженое и тоже глазел в окно на проходящую мимо старуху в больших лакированных туфлях, в берете и в чёрных перчатках. Она держала в руке бумажный пакет из соседней булочной и, отщипывая на ходу кусочки, с аппетитом жевала.

Мезенцева не видела наблюдавшего за ней ребёнка, но слышала весёлые вопли детей, играющих на бульваре. «Поймать бы всех, да заклеить пластырем рты», – при этой мысли она криво усмехалась. Впрочем, нелепо было думать о таких мелочах, когда её ждала важнейшая, решительная встреча.

Пройдя по набережной в сторону порта, она села на скамейку, достала из пакета и съела сэндвич, сухощавой ногой в лакированной туфле отгоняя назойливых голубей.

Крупный, тучный мужчина в помятом сером плаще, подходя, обратился к ней, коверкая финский:

– Вы мне позволите присесть?

Кравец – всё такой же тупица и хам. С годами его грубое лицо всё больше напоминало кабанью морду. Жёсткий волос торчал из ушей и ноздрей, оспины на щеках превратились в морщины. Сломанный нос придавал ему сходство с неудачливым боксёром или с вышибалой из дешёвой пивной.

С презрением покосившись на соседа, Мезенцева обронила:

– У вас ужасный акцент, Кравец. Лучше говорите по-русски – здесь никого нет.

Тот недовольно хмыкнул, сел рядом, развернул газету.

– Не называйть имён! Я пожелаю, что у вас направде важный вопрос. Я вылетайть из Стокгольм четыре утра…

– Да, у меня срочный вопрос, – пиная голубя, Мезенцева брезгливо поморщилась. – Даже три вопроса, Кравец. Извольте послушать.

Она стала загибать пальцы в чёрных перчатках, будто рефери отсчитывал время нокдауна.

– Во-первых, мне обрыдло сидеть в этой промозглой дыре! Во-вторых, надоело следить за дурачками из красной газетёнки, где ровным счётом ничего не происходит. В-третьих, мне нужны деньги! Много денег. И раз уж вы не нашли мне достойного применения, я всё устроила сама.

Кравец, слушая, удивлённо и мрачно смотрел на Мезенцеву.

– Что вы задумайть?

Подождав, пока мимо пройдёт влюблённая пара, она проговорила, чеканя слова:

– Передайте Шилле: я, Глафира Мезенцева, одна подготовила и сама проведу операцию, которой позавидует любая разведка мира.

– Не называйть имен!

– Плевать на ваши запреты! Слышали, русские создают мощную систему воздушной обороны Москвы? Скоро этот план будет у меня в руках.

Мезенцева поднялась, отряхивая с юбки крошки и снова отгоняя налетевших голубей.

– В який способ?

Кравец тоже встал. Как бы прогуливаясь, они направились в сторону доков, где виднелись портовые краны.

– Допустим, мой информатор работает в конструкторском бюро. Допустим, он имеет любовницу. Остальное вас не касается.

– Вы втягните нас в провокацию! Как пешка в игре Советов, – зашипел Кравец.

Мезенцева усмехнулась.

– Эти люди ненавидят Советы так же, как и я. Они хотят бежать. Но не на пустое место. Квартира или домик в пригороде Парижа. Счёт в швейцарском банке на предъявителя, чтобы жить безбедно на проценты… Только не ждите, что я продамся по дешёвке! Пусть Шилле готовит полмиллиона долларов наличными. И после этого, Кравец, мы расстанемся навсегда.

Они свернули в пустынный переулок, Кравец вдруг сделал шаг и с угрожающим видом прижал Мезенцеву к стене.

– Не называйть имён! Не смейть так мовить до мине!

– Эй, уберите руки! Я закричу, здесь за углом охрана порта. А в полиции расскажу, что вы никакой не чертёжник Мартин Хьюз, а бывший советский подданный, жалкий полячишка, перебежавший на службу к нацистам!..

– Пржеклята стара курва!

Рожа Кравеца скривилась от недовольства, он отступил, но на лице было написано: «Свернуть бы тебе шею в тёмном углу!»

– Мне плевать на ваши угрозы. Передайте Шилле, что я готова продать документы. Но если он не поспешит, микрофильмы уйдут в другие руки.

– Вы маете микрофильмы? Гдзже взято?

– Я всё сказала, Кравец. Адьё.

Мезенцева повернула обратно в сторону набережной. Навстречу шли докеры в рабочих спецовках. Кравец остановился, прикурил сигарету. Понимая, что ни уговорами, ни угрозами не победит упрямство старой ведьмы, он с ненавистью посмотрел ей вслед.