Среди людей, которым посвящено наше исследование, немало учёных, и Михаил Павлович Никитин – один из них. Известный невропатолог, доктор медицины, профессор. В 1902 году окончил Военно-медицинскую академию, три года работал там же ординатором под руководством В.М. Бехтерева. В 1905 году защитил диссертацию “О влиянии головного мозга на функцию молочной железы”. Опубликовал более пятидесяти научных работ, в том числе о воздействии на мозг боевых удушливых газов. Один из организаторов первого в СССР нейрохирургического учреждения – клиники хирургической невропатологии. Владел несколькими иностранными языками, стажировался у немецкого невропатолога Оппенгейма[8], награждён медалями.

Михаил Никитин в гимназии

Все эти замечательные детали биографии доктора Никитина нам сообщает предуведомление брошюры, выпущенной к его столетнему юбилею в 1979 году. К 130-летнему юбилею появилась статья побольше: из неё мы узнаём, что Михаил Павлович родился в Рыбинске 17 октября 1879 года. Его отец, Павел Андреевич, был 1-й гильдии купеческий сын, а мать, Валентина Антоновна, урождённая Красникова, дочь симбирского купца также 1-й гильдии. В 1897 году Михаил Павлович окончил симбирскую гимназию, где ранее учился Володя Ульянов, а директором состоял Фёдор Михайлович Керенский, известный как отец главы Временного правительства Александра Керенского. В Императорскую военно-медицинскую академию Михаил Павлович поступил по конкурсу аттестатов, на пятом курсе был старостой, окончил с отличием. Сохранилось прошение Михаила Никитина его превосходительству начальнику Императорской военно-медицинской академии. Почерк с завитушками, к концу, правда, строчки бледнеют, будто перо забыли обмакнуть в чернила, имя выведено совсем прозрачно. И почерк другой. Видимо, писарь за Михаила Павловича написал, а Михаил Павлович только имя добавил. В 1908-м, будучи уже доктором, сотрудником той самой академии, он снова подаёт прошение начальнику, на этот раз о получении метрики. Прошение написано явно им самим, почерк докторский – не разобрать. В 1915 году возглавил кафедру. Научные работы Михаил Павлович посвящал не только воздействию удушливых газов, но также истерии в связи с военными действиями, кликушеству. Он посещал известные монастыри, в частности Саровский, где наблюдал паломников. Некоторых подвергал неврологическому осмотру, детально выяснял анамнез у тех, кто, прикоснувшись к священному объекту, впадал в истерический припадок.

Научное наследие Михаила Павловича содержит доклад “Чехов как изобразитель больной души”. На большом количестве примеров Никитин показывает, что “психиатры могут считать Чехова своим соратником в деле обнажения общественных язв”, указывает на целый ряд социальных недугов, “борьба с которыми составляет задачу общественной психиатрии”. Невольно вспоминаются письма, написанные Михаилом Павловичем его возлюбленной Анфисе Ильиничне Меркульевой-Кузнецовой. Они сохранились и для читателя, не искушённого в нервных болезнях, представляют куда больший интерес, чем его многочисленные научные труды. В своём письме к Анфисе от 22 марта 1912 года Михаил Павлович пишет: “…прочёл «Даму с собачкой». Да, правда, некоторое сходство есть. Но разве ты так же, как Анна Сергеевна, испытывала угрызения совести после 19 февраля? Разве ты смотришь на наши отношения, как на своё падение? Разве человек, получивший крупинку счастья, должен терзаться мыслями о какой-то отвлечённой морали?” Доклад о Чехове Михаил Павлович сделал за семь с половиной лет до этого – возможно, после знакомства с Анфисой и прочтения “Дамы с собачкой” доклад получился бы более полным.

Спустя два дня, 24 марта, приват-доцент пишет смелее: “…моё тело рвётся к тебе, я хочу жить так, чтобы мои стремления были осуществлены, – это моё право, если бы я старался заглушить своё чувство во имя отвлечённых понятий о супружеском долге, о верности семье, я был бы лицемером. Я горд своим счастьем и хочу пользоваться им. Вот моя психология”. Что и говорить, знакомые каждому мужчине тезисы.

Письма к Анфисе рисуют весьма выразительный портрет Михаила Павловича. Он восторженно-сентиментален: “Пробуждение весны. Молодая трава. Тают льдинки у берегов. Отчего тебя нет со мной?” 9 мая 1912 года он пишет: “…после твоего поезда чувствую себя осиротелым. На душе печально и даже совсем скверно. Отношения с женой чрезвычайно обострились. На днях произошёл следующий диалог: «Ты ездил не к больному! – Я ездил не к больному. – Дай мне слово, что этой поездкой всё закончится! – Не могу! – Кто она? – Разве я могу это сказать! – Свободна или не свободна? – О её личности я не скажу ни слова! – Ты хочешь жить отдельно от семьи? – Пока нет»”. В конце Михаил Павлович добавляет, что чувствует себя во враждебном лагере и невыразимо страдает оттого, что Анфиса живёт с другим. Не будучи знатоками научных трудов Михаила Павловича, осмелимся, однако, предположить, что его письма к Анфисе тоже являются своего рода исследованием. Исследованием, созданным поневоле, со всей искренностью человека, не видящего себя отчётливо со стороны, а потому чрезвычайно откровенным.

В свете этих раскованных, вполне ницшеанских трактовок морали показательно выглядит аттестат первоклассника Седьмой Санкт-Петербургской гимназии, совсем ещё юного Михаила Павловича, за 1889–1890 учебный год. Наибольших успехов он достиг в Законе Божьем, а также в прилежании, поведении и внимании. В 1890 году мальчика перевели в Симбирскую гимназию, прошение подал дед, Антон Фёдорович Красников. Городской врач Смоленский выдал свидетельство, что мальчик “не одержим никакими физическими или умственными недостатками”, особо указав на хорошо принявшуюся прививку от оспы. На первом курсе оценки у Михаила Павловича почти сплошь пятёрки, на пятом – удовлетворительные. Судя по всему, Михаил Павлович был баловнем, хорошим мальчиком, паинькой, решившим вкусить плоды свободы. Фотография студенческих лет, на которой запечатлён молодой человек с, что называется, приятным лицом, густой, зачёсанной назад шевелюрой и пушистыми усами, это подтверждает.

Анфиса Меркульева-Кузнецова, адресат писем М.П. Никитина и мать его дочери Вероники

Вернёмся к дате рокового свидания – 19 февраля 1912 года пришлось на первый день Великого поста, на понедельник, на Чистый понедельник. Бунин написал свой великий рассказ в 1944 году; описанные события происходят в Чистый понедельник то ли 1912, то ли 1913 года. Если бы Анфисе довелось прочитать рассказ, она бы непременно усмотрела в нём роковую связь со своей собственной жизнью. Кстати, в том самом докладе о чеховских произведениях Михаил Павлович высказывает любопытную мысль о роли искусства: “Искусство есть, прежде всего, сокращение действительности. Художник для создания своих образов выбирает из действительности лишь некоторое количество черт”. Позволим себе, прибегнув к методу сокращения, изучить его письма. Нарезав из писем Михаила Павловича к Анфисе самые выразительные слова и фразы, получаем вполне себе стихотворение. Михаил Павлович, кстати, писал стихи. Впрочем, стихи, появившиеся помимо его воли, пожалуй, повыразительнее.

В том самом докладе о Чехове приведена реплика героя повести “Дуэль” Лаевского: “…клянусь тебе, я буду человеком. Буду! <…> Я давно не переживал таких светлых, чистых минут, как сейчас у тебя”. Лаевскому двадцатипятилетний Михаил Павлович ставит истерию со всеми её типичными чертами. Что Михаил Павлович сказал бы о самом себе, если бы смог оценить свои письма беспристрастно? Возможен, впрочем, и другой взгляд: Михаил Павлович неосознанно подражает Лаевскому, как и все мы подражаем литературным персонажам.

Переписка с Анфисой длилась вплоть до 1925 года, когда Михаил Павлович назвал Анфису уже не “милой моей деточкой”, а человеком и женщиной.

Моё отношение к тебе как к человеку

Как к женщине

Никогда измениться не может

Уехать для любви с тобой

Я не могу Уверен, ты поймёшь

Но вернёмся в 1914 год. Эссенция писем Михаила Павловича к Анфисе на тот момент выглядит так:

Никогда после разлуки с тобой не испытывал к жене такой отчуждённости душевной и физической

Тоска по тебе растёт

Неужели нельзя сделать так, чтобы мы могли соединить наши жизни?

Может, боязнь за детей напрасна? Жизнь проходит!

Стыд, раскаяние, гадливость, возобновление близости с женой

Чувствую себя изменником по отношению к тебе

Невыносимо страдаю

Не хочу никого, кроме тебя

Хочу быть твоим и только твоим

Хочу, чтобы наши нити сплелись – у меня наука, у тебя искусство

Общая жизнь

Взаимная близость

Созвучие душ

Себе я взял бы двух старших девочек

Моя жена не в состоянии дать надлежащего воспитания

Утром девочки будут в школе, остальную часть дня с воспитательницей

Мы могли бы поселиться в соседних квартирах

Придётся выдержать борьбу, я готов к ней

Эти письма не уступают текстам Чехова. По крайней мере, по уровню душевных метаний и всяческих противоречий. Тут и психологическое насилие, и безыскусный эгоцентризм, и последствия детской избалованности вкупе с наказаниями, и желание выговориться, и получение специфического наслаждения от собственных фантазий. Михаил Павлович был не только экстраординарным профессором по должности, но и незаурядным персонажем по призванию. Что именно он подразумевал в своём письме под искусством (“у меня наука, у тебя искусство”), понять нелегко. Судя по сохранившейся трудовой книжке Анфисы Ильиничны двадцатых-тридцатых годов, работала она в таких организациях, как “Мясохладобойня” и “Мясопродукт”, специалистом по заготовкам кож. Сохранился запрос к Анфисе Ильиничне от школьного совета Вольской школы труда и знаний с просьбой принять должность учительницы сапожному ремеслу. Каким бы искусством Анфиса Ильинична ни занималась, очередной порыв Михаила Павловича соединить их тела и души прервала Первая мировая война.

За 1915 год писем нет или они не сохранились, но именно в 1915 году, 15 февраля, у Анфисы Ильиничны и Михаила Павловича родилась дочь Вероника. Есть фотография: дама в чёрной шубе стоит возле могилы Михаила Павловича, опершись на ограду. Фотография датирована концом тридцатых годов, дама атрибутирована как Вероника. Если всё так, то в двадцать с небольшим лет Вероника имела весьма солидную внешность. В 1916 году Михаил Павлович пишет, что “не вправе отдавать своё время личной жизни”. В сентябре того же года на фронте погибает его двоюродный брат – засыпан землёй от взрыва. Судя по письму Михаила Павловича, брат мог избежать службы, но отправился воевать по собственному желанию. Доктор Никитин едет на фронт, забирает тело любимого кузена и хоронит его на Никольском кладбище Александро-Невской лавры рядом со своим отцом Павлом Андреевичем Никитиным. Примечательно, что за год до этого Михаил Павлович ездил за телом отца в Стокгольм, где тот скончался то ли во время лечения, то ли скрываясь от преследований в России за долги.

Вероника Никитина на могиле отца. 1938–1939 гг.

Засыпанный землёй – это Николенька, Николай Иванович Кузьмин, сын Маргариты Антоновны Красниковой-Кузьминой, родной сестры Валентины Антоновны, матери Михаила Павловича. Сохранилось несколько его фотографий. Мальчик в матроске переступает через борт декоративной лодочки “Cito”, мальчик в другой матроске, мальчик в третьей матроске, мужчина в пенсне, в папахе и шинели с погонами прапорщика. Рассматривая ретроспективно фотографии детей конца XIX – начала XX века, обращаешь внимание на чрезвычайную популярность матросок и невольно задумываешься, не было ли это поветрие детской моды своеобразным предвестием событий осени – зимы 1917 года, не последнюю роль в которых сыграли матросы. Кстати, жене Николая Ивановича, Марии Дмитриевне Гнединой, суждено было пережить не только мужа, но и дочь Киру, и внучку Наташу, умерших в блокадном 1942 году. Кира Николаевна и Наташа похоронены в общей могиле Пискарёвского кладбища под берёзой, их муж, отец и дед, прапорщик Николай Иванович Кузьмин, – на Никольском под индивидуальным камнем.

Вернёмся к нашему доктору. 4 марта 1917 года у Михаила Павловича ощущение светлого праздника. Подразумевая Февральскую революцию, он поздравляет Анфису с началом новой счастливой жизни. В августе он сообщает, что предстоящую зиму в Петрограде будет жить один, “семью решил оставить в Рыбинске из-за опасения, [что] дети в Петрограде будут голодать”. Он также сообщает Анфисе, что у него “гостит мамочка”, с которой они часто говорят о ней, об Анфисе. “Она тебя любит за то, что ты любишь меня. Вероничка на снимках привела её в умиление”. Из этого краткого описания “мамочки” делается понятнее, откуда Михаил Павлович такой баловень. Кстати, мамочке, Валентине Антоновне, суждено пережить и этого своего сыночка. Она умрёт в Харбине 14 декабря 1940 года в возрасте восьмидесяти трёх лет.

Девочки Никитины и Кирочка Кузьмина (вторая справа)

За три дня до большевистского переворота, 22 октября 1917 года, Михаил Павлович пишет: “В моей душе душевная боль – я принуждён пользоваться уходом со стороны человека, душа которого мне чужда (ему чужда душа жены. – Авт.). Есть план поехать на две недели в Крым. Меня манит Симеиз”.

Неизвестно, удалась ли поездка в манящий Симеиз, но первым января 1918 года датировано такое письмо: “Желаю тебе душевных сил, чтобы с наименьшим надломом перенести впечатления от кошмара, который творится кругом. Переживаю всё, что происходит, с душевной болью”. Душа в письмах Михаила Павловича упоминается часто, особенно если учесть, что автор – практикующий психиатр, профессор, автор научных трудов. Завершается письмо словами: “Верю, что и нас с тобой новая жизнь подарит счастьем”.

К 25 мая 1918 года оптимизм Михаила Павловича улетучивается: “Всё, связанное с углублением революции, кошмарно. Дети живут в Симбирске у моей матери в такой же обстановке, в какой приходится жить тебе, – в атмосфере обысков, реквизиций и угроз”. На фоне Гражданской войны мамочка превратилась в мать. В 1919 году “девочки ютятся в крохотном наёмном помещении, не имеют зимних пальто, которые были реквизированы. Жена в Петрограде. Живу без прислуги. Отказался от многих культурных привычек. Голодно. Хвораю. Похудел”. 31 мая 1919 года Михаил Павлович просит Анфису о помощи: “Мне удалось обеспечить моих девочек до конца августа. Если к этому времени я буду лишён возможности снестись с ними, если ты не будешь отдалена от них, вспомни о них и сделай для них то, что будешь в состоянии сделать. Спаси от объятий нужды”.

В 1921 году переписка возобновляется при участии некоей Марии Семёновны Хессинг: “Это письмо передаст тебе женщина-врач Мария Семёновна Хессинг. Она в течение двух месяцев проводила целые дни, а иногда и ночи около моей постели. Её заботами я был окружён и последующие два месяца. Женской любви за годы разлуки с тобой я не знал, и дружеское отношение Хессинг было единственным прикосновением женской души”. У придирчивого читателя может сложиться ощущение, что под душой Михаил Павлович подразумевал нечто вполне осязаемое, прозаическое.

Оправившись от тягот революции и Гражданской войны, в 1922 году Михаил Павлович берётся за старое: “Всё моё существо охвачено мыслями о нашем будущем. Мне не нужно было сообщать Л.В., что я с тобой виделся”. Михаилу Павловичу явно доставляют удовольствие любовные интрижки напоказ.

Сообщил о своём намерении жить с тобой

Старался говорить сердечно

Нервная реакция

Права человека

Стремления души

Сохранять спокойствие

Интересы детей

Обязательства материального характера

Хочу получить подтверждения твоей готовности

Вопрос об источниках средств крайне мучителен

Источник тяжёлых размышлений и душевных терзаний

Квартиру нашу рисую состоящей из семи комнат

Гостиной, столовой, моего кабинета, твоей спальни и трёх детских

Без разрешения этих вопросов поэзия наших отношений обречена на гибель

Михаил Павлович Никитин

Отдаваясь мечтательному порыву, оперируя в квартирном вопросе дореволюционными площадями (сократив, впрочем, аппетиты с двух соседних квартир до одной), Михаил Павлович заранее готовит отступление. В 1924 году он сообщает Анфисе об очередном ухудшении отношений с женой. Казалось бы, куда хуже, но потенциал ещё не исчерпан:

Семейная жизнь невыносима

Рвутся последние связи

От тебя не имею ничего, что могло бы поддержать в душевной борьбе

Ответ на душевные запросы

Терзания мятущейся души

Трудно найти человека душевнее Михаила Павловича. 6 февраля 1924 года он предлагает Анфисе провести два летних месяца в Евпатории.

Солнце, море, дивный пляж

Пребывание в обществе друг друга

Продвинуть осуществление заветной мечты

Чтобы наши жизни спаялись

Лирические образы у Михаила Павловича изменились под стать эпохе, сделались более пролетарскими: в 1914 году он хотел, чтобы нити сплелись, спустя десять лет – чтобы жизни спаялись. На этот раз Михаил Павлович, видимо, получил от Анфисы окончательный от ворот поворот, потому что 9 апреля он пишет: “Получил от тебя письмо и пожелание найти счастье в собственной семье. Не бойся, о совместной жизни больше говорить не буду”. Тема Крыма, правда, не даёт ему покоя, он не хочет выглядеть проигравшим: “Если моему желанию увидеться с тобой летом не суждено осуществиться, отправлю в Крым семью”. Сохранились фотографии стоящих по щиколотку в море дочерей Михаила Павловича – свой посул отправить в Крым семью он осуществил.

7 июня 1925 года он написал самое объёмное (из дошедших до нас) письмо Анфисе. До этого он позволил себе многословие лишь однажды, в сентябре 1917 года, когда с трагической увлечённостью описывал собственные недуги. Составим самые выразительные отрывки этого письма в поэтический столбик.

По пути в Крым проезжал Москву

Сколько говорил себе “не надо”

Всем существом почувствовал, должен тебя увидеть

Один порыв, одно желание, во что бы то ни стало

Перелистываю телефонную книжку, звоню, нет ответа

Что делать, адресный стол? Троица – всё закрыто

Кружится голова, плывёт перед глазами

Изнемогая, иду к трамваю

Женская фигура в собольей пелерине

бегу, догоняю

ошибка.

Лубянская площадь, начало бульвара, сжимается сердце

Бульвар, на котором ждал тебя в нашу последнюю встречу

Брюсовский переулок, серый дом, дверь, обитая странного вида холстом

Я перед дверью, как перед святыней

Позвонил

Расспросы, поиски, хождения

С опустошённой душой на Курский вокзал

Глаза мокры от слёз, рыданья подступают к горлу

Когда полтора года назад ты оттолкнула взрыв моего желания соединить жизнь с тобой, я почувствовал себя оскорблённым,

я искал новой женщины,

такая женщина явилась,

с внешностью не столь красивой, как твоя,

но похожей на твою,

с душой обыкновенной женщины,

связь превратилась в совместную жизнь,

но того захвата, той бездонной глубины, тех священных экстазов она мне дать не может

Пустое место

Кроме новой жены – пустого места, там ещё есть про минувшее счастье и нахлынувшую потребность, но всё это отблески роскоши основного массива письма. По этому письму можно снять целый фильм. Тут и страсть, и погоня за призраком, и летняя жара, и уязвлённая гордость, и желание отомстить, уколоть. Уже в августе того же 1925 года Михаил Павлович называет Анфису человеком, матерью и женщиной и пишет, что совместная жизнь невозможна. Последнее слово в этом эротическом поединке осталось за ним.

Из отрывков писем близких о последних днях и похоронах Михаила Павловича тоже можно составить нечто поэтическое.

* * *

У Михаила Павловича было четыре дочери: Вера, Ирина и Евгения от первой официальной жены Любови Владимировны Серковой и Вероника от Анфисы. Ирина была замужем за Борисом Вавресюком, арестованным чуть больше чем через год после кончины Михаила Павловича. Про супруга Евгении известно, что он был не только инженером, но и евреем, что, впрочем, совершенно не помешало семейному счастью. Любопытно, что дочери Михаила Павловича, в свою очередь, произвели на свет исключительно дочерей.

В советский период Михаил Павлович Никитин продолжал работу в уже не Императорской военно-медицинской академии. Внешность его изменилась: лицо и голова теперь гладко выбриты, он стал похож на красноармейского командира. Именно таким его изобразил скульптор Матвей Манизер, изготовивший чёрного цвета бюст. Помимо бюста Михаила Павловича, Манизер известен знаменитыми скульптурами на московской станции метро “Площадь Революции”.

Незадолго до смерти Михаил Павлович пожелал видеть внучек. Ксения Константиновна Рунич, дочь Веры Михайловны, старшей дочери Михаила Павловича, вспоминает: “Мы по очереди вошли в кабинет дедушки. Мне было четыре года. Каждому из нас он подарил кому куклу, кому мячик от его имени. Он лежал на таком кабинетном диване, который был такой кожей обшитый, такие подлокотники были там либо со львами, либо лапы львов. И потом шла высокая такая стенка и заканчивалась эта стенка небольшой такой полочкой, на которой могли стоять слоники, могли стоять фотографии какие-то”.

Лидия Никитина (Серкова) с дочерьми на море

К моменту кончины Михаил Павлович расстался-таки со своей первой супругой и был женат на некоей Лидии Валериановне Гриценко. Вероника, его дочь от Анфисы, носила фамилию Колесниченко, но позже поменяла на Никитину. Говорят, она долго боролась за право считаться дочерью Михаила Павловича.

Согласно официальному некрологу, Михаил Павлович скончался 22 января 1937 года в 3:45 то ли утра, то ли пополудни. В частной переписке указано другое время: “…обед после 5:45 вечера, пятиминутный приступ, кислородная подушка, укол кофеину”.

Та самая тяготившая Михаила Павловича жена, мать трёх его дочерей Любовь Владимировна Серкова-Никитина пережила бывшего мужа на пять лет и умерла в марте 1942 года в блокадном Ленинграде: ей было всего пятьдесят четыре года. Анфиса Ильинична, адресатка его многочисленных страстных писем и мать его четвёртой дочери, покинула этот мир 12 января 1961 года в возрасте семидесяти пяти лет.

В некрологе Михаила Павловича от парткома, профкома и месткома отмечено: “Своё постоянное стремление познать не только больной орган, но и исследовать больную личность Михаил Павлович прививал своим ученикам”. Его похоронили на кладбище Александро-Невской лавры, на могиле, вопреки эпохе воинствующего атеизма и не слишком большой религиозности покойного, установили массивный чёрный каменный крест, венчающий старомодное добротное надгробие. В день кончины Михаила Павловича, 22 января 1937 года, Николай Бухарин написал письмо Иосифу Сталину: “Услышишь ли ты меня, Коба? Поймёшь ли, что происходит?..”