Перед отправлением эшелона по платформе прогуливалась стайка девушек из части или соединения, которые грузились рядом с нами. Одна из девушек, видимо побойчей других, обратилась к нам с просьбой-шуткой: “Возьмите нас с собой”. Мы, также шутя, ответили: “Поедемте”, на том и кончилось. В пути, далеко уже от Сталинграда, в вагон ко мне зашёл Билецкий и сказал: девушка, которая просилась с нами, едет с ними. Не было печали, но делать было нечего, надо было оформить санинструктором. Билецкому эта девушка явно нравилась: была она внешне симпатичной, а Билецкий был свободным. Он был до войны женат, а когда мы были в Бугуруслане, он ездил к семье и узнал, что его жена вышла замуж. Нравственно он был скромным и цельным человеком. И вот мне пришлось впоследствии принимать активное участие в их семейном устройстве. Девушка, звали её Зина, была малость сумбурна и неуравновешенна. Бывали случаи, придёт в штаб артиллерии и заявит, что она больше в артполк не пойдёт и Билецкого видеть не хочет, и вот живёт день, другой, третий, вижу, переживает, мучается, ну что же, надо их сводить. Вызываю Билецкого, и начинается нелицеприятный разговор, так как Билецкий был уже командиром полка. И так случалось не однажды. В штабе артиллерии были три девушки-телефонистки, и вот они её честили, особенно Миля Проць. В конце концов эта семья устоялась, и Зина вместе с Билецким прошла всю войну и живут до сего времени, у них есть дочь и даже, кажется, внук.

В пути мы были около месяца, на некоторых станциях стояли по два-три, а то и больше дней, шли эшелон к эшелону, пропускали поезда в Сталинград. Чуть не в каждом вагоне трофейный аккордеон или просто гармошка, вечером на станциях были сплошные гулянья. Солдаты меняли трофеи прежде всего на самогон, в то время сто грамм “наркомовских” нам не полагалось. Часы, гармошки, кольца, зажигалки, бритвы, ремни, одеяла, а кое у кого было бельё. Это нами пресекалось; с другой стороны, зачем солдату пять-шесть часов, или десяток губных гармошек, или десяток зажигалок, ему ещё воевать.