Меня утром вызвал командир дивизии полковник Никитченко и приказал выехать в Городище. Этот районный центр в пятнадцати км северо-западнее Сталинграда был назначен для дислокации дивизии. Я решил идти пешком, надоело ползать, хотелось размяться. Со мной пошли: нач. оперативного отдела штаба артиллерии капитан Ковалёв Н.А., зам. нач. артснабжения дивизии старший лейтенант Павлюченко М.Г. и два писаря штаба артиллерии дивизии Щербатюк и Галах.

Отойдя километра три от Сталинграда, мы увидели на снегу свежий след человека, причём шёл не один человек, а несколько, аккуратно идя ступка в ступку. Но всё же было заметно, что шёл не один человек. След вёл в разрушенную землянку. Мы окружили землянку, куда вели следы, но выходных следов из землянки не было. Было ясно: кто шёл – находились в землянке. Я приказал: “Кто есть в землянке, выходи”, – но никаких признаков не обнаружилось. В это время к нам подошли три солдата во главе со старшим сержантом – это прибыли в Сталинград погранвойска; тогда я приказал старшему сержанту произвести залп поверх землянки, и только после второго залпа из землянки показались поднятые руки. Эсэсовцы, капитан и два старших лейтенанта, все в чёрных мундирах с эмблемой – череп и кости – на рукавах. Хотелось тут же с ними покончить, но пограничник – старший сержант попросил, чтобы эти “трофеи” мы отдали ему: он только вышел на охрану, и вдруг такой “трофей”. На карте, отобранной у этих эсэсовцев, маршрут был намечен на Элисту.

Пройдя километра три, мы заметили “пляшущего” немчину за снежным брустверком. Подошли ближе, окружили, приказали руки поднять вверх. Это был здоровенный фашист, но, видимо, промёрз, поэтому и топтался, как гусак, за снежным брустверком. Одет он был в полушубок, ноги обёрнуты одеялами, на руках овчинные рукавицы, хорошая меховая шапка. Всё это, конечно, наше. Щербатюк и Галах занимались обследованием его вещмешка и рюкзака. Павлюченко разгружал карманы. Капитан Ковалёв стоял спереди этого немчуры с револьвером наготове, я сзади; этот немчура то опустит, то поднимет руки. Я подталкивал его пистолетом в спину, приказывая руки не опускать, и вдруг раздаются выстрелы. Мы как бы в шоковом состоянии, но факт: убит Павлюченко, и убит немец. Оказалось, этот немчура в рукавице имел пистолет, и, когда Павлюченко, нагнувшись, вытряхивал карманы его брюк, немчура выстрелил ему в голову, и в тот же момент капитан Ковалёв всадил две пули в грудь этого фашиста. Когда мы стали осматривать Павлюченко – во-первых, никаких признаков жизни. В голове раны не оказалось, сняли шинель, крови нигде нет, и когда расстегнули стёганку и отвернули шарфик, то сзади из шеи брызнул фонтан крови. Я зажал рану пальцем, наложили пакет, забинтовали и стали приводить Павлюченко в чувства, растёрли лицо снегом, и вдруг он открыл глаза и медленно задышал. Потом осмысленно огляделся и тихо проговорил, что у него сильно болит голова. Наконец мы его привели более или менее в нормальное состояние, чтобы можно было транспортировать. Щербатюк поймал на дороге первую попавшую подводу, мы уложили Павлюченко на сани, и с ним я направил Щербатюка и Галаха, а сам с капитаном Ковалёвым пошёл в Городище.

Пройдя ещё два-три км, мы опять наткнулись на след, ведущий к разрушенной землянке, у нас появился уже охотничий азарт. Капитан Ковалёв зашёл со стороны входа в землянку, я же пошёл прямо на землянку, конечно, с пистолетом наготове. Подойдя к землянке, успел заметить: к противоположной стенке землянки прижался немец и вытянута в мою сторону рука с револьвером. Я отпрянул назад, прогремел выстрел, над головой просвистела пуля, дело осложнялось. Мы залегли, я ползком начал подползать к землянке, увидел, что мой “дуэлянт” копается с револьвером. Я прицелился пистолетом по его рукам, но у меня не получилось выстрела – недостатком пистолета ТТ в зимнее время было то, что при замерзании смазки ударный механизм не действовал мгновенно, а буквально сползал, и выстрела не получалось. Хорошо, что под полушубком, на ремне, был у меня второй пистолет, трофейный мелкокалиберный системы “вальтер”. Я выглянул вторично из-за брустверка, немец продолжал копаться со своим револьвером, я выстрелил по его рукам и, видимо, попал в левую руку, т. к. он вскинул правую руку с револьвером в моем направлении, но я выстрелил второй и третий раз и выбил у него из рук револьвер. Он тогда в бессильной злобе стал ногами подкатывать к себе гранаты. Я встал в рост и приказал ему прекратить всякое сопротивление; подошёл и капитан Ковалёв. Нам интересно было знать, большая ли их группа решила выходить из окружения. По топографическим картам, отобранным у всех, маршрут был намечен – Элиста.

Все офицеры из армии Паулюса, с кем мне приходилось встречаться, в совершенстве говорили на нашем русском языке. На вопросы он отвечать отказался, всячески поносил Паулюса, называя его предателем, изменником, и [говорил] что фюрер всё равно снимет с него голову, и очень сожалел, что они не сумели пристрелить Паулюса. Он в бешенстве стал ногами подталкивать к нам гранаты, а руки-то у него серьёзно были ранены, что послужило сигналом к тому, чтобы кончать с этой бешеной собакой.

По документам и письмам мы узнали, что за птица была перед нами: сын фон Розенберга[112], экономического идеолога фашизма. После этого случая капитан Ковалёв категорически отказался идти со мной целиком по полю, а предложил выйти на дорогу. Мы не могли пройти мимо одной землянки, из её трубы струился дымок. Мы зашли сзади и опустили в трубу пару гранат. Землянка рухнула, из-под развалин слышны были стоны.

Павлюченко М.Г. здравствует и поныне, [проживая] в Карловке под Полтавой с немецкой пулей в шейном позвонке. Извлечь её нельзя, т. к. может быть затронут основной нерв позвоночника, и человек тогда может лишиться подвижности конечностей, а могло это случиться и сразу, и так бы жил человек прикованным к постели.

В Городище я занял землянку, в которой жил личный пастор Паулюса. Землянка состояла из двух комнат, стены, пол и потолок – всё было обшито досками и покрашено масляной краской. Рядом землянка, где расположился штаб артиллерии, это была кухня, оборудованная по всем правилам пищеблоков, а некоторые землянки были отделаны и оборудованы даже с некоторым комфортом: на стенах висели картины, в комнатах стояла мягкая мебель и музыкальные инструменты.

В центре Городища была большая площадь, в восточной части этой площади высилась кирпичная церковь, в которой немцы организовали госпиталь для офицерского состава. Этот госпиталь ещё существовал некоторое время. Под церковью на площади было организовано офицерское кладбище, а в балке Коренная было организовано солдатское кладбище. Офицерское кладбище было приказано ликвидировать, захороненных откопать, если будут на них обнаружены какие ценности – кольца, часы, браслеты, кресты, – снять, трупы сжечь или захоронить в виде братских могил. И вот можно было наблюдать такую картину: солдаты откапывали труп захороненного и обнаруживали, что на пальцах руки есть кольца, но ведь кольцо-то с убитого не снимешь, солдаты отрубали пальцы с кольцами и бросали в котелок с кипящей водой и таким образом снимали кольцо, а в рядом висящем котелке солдаты готовили себе поесть.

Как-то ко мне пришла женщина, местная жительница, и сказала, что у неё во дворе в землянке жили немцы и оставили какие-то ружья. Я послал писарей штаба. И вот они принесли шесть замечательных ружей. Из них два зауэра (одно садочное[113]), одно ружьё дамское шестнадцатого калибра, бескурковочка – французское, два ружья браунинг. Среди этих трофеев была без ножен шпага, изготовленная в 80-х годах прошлого столетия в Златоусте. В той землянке жил егерь Паулюса, ружья принадлежали Паулюсу. Себе я оставил одно ружье зауэр – садочное – и шпагу. Все остальные ружья отдал комдиву полковнику. Шпага, очевидно, была где-то взята в музее. Если взять её за кончик острия, можно было согнуть в кольцо к эфесу, и это можно было проделывать сколько угодно.

Начальником госпиталя был старый немецкий врач, и мне пришлось с ним познакомиться. Он частенько проводил у меня вечера, играли мы в шахматы. Самого Паулюса он характеризовал положительно, а вот его приближённых иначе не называл, как грабителями и насильниками. Говорил, что поехал на фронт только по просьбе Паулюса, он был вроде их домашнего врача. И по убеждению был антифашистом. Когда госпиталь ликвидировался, он расставался со мной со слезами, подарил мне все свои трубки, каких только там не было, шахматы, сделанные из кости, и маленькие наручные часы. Говорил, это часы его дочери. У меня ничего не сохранилось: трубки я сам раздарил, а остальное у меня стащили, всё это хранилось в штабной машине, куда вход никому не был запрещён.

Когда дивизия вышла под Сталинград, ей был придан дивизион зенитчиков, командовал дивизионом капитан, фамилию не помню, а вот имя и отчество хорошо помню, звали его Иваном Фомичём, мы его все звали просто Фомич. В один из дней Фомич позвонил и пригласил приехать к нему в дивизион, я поблагодарил, но отказался. Через некоторое время последовал второй звонок, я немного догадывался, зачем меня приглашают, и я окончательно отказался. Через некоторое время поступила радиограмма, в дивизионе ЧП, нужно ехать. Вошёл в землянку и увидел богатейшее застолье: икра, красная рыба, различные соленья и кондитерские изделия, апельсины, мандарины. За столом одни офицеры, уже малость выпивши, но хозяин приглашает и меня за стол. Конечно же, отказываться нельзя было. Выпил стакан водки и почувствовал себя плохо. Поблагодарив за угощение, я решил немедля ехать домой; когда садился в седло на коня, почувствовал себя ещё хуже. Спустился в Городище и чувствую себя всё хуже. В седле я удержался, конь привёз меня домой, как меня сняли, ничего не помнил, только в конце второго дня очнулся и начал чувствовать, что сердечная боль начинает уменьшаться. Рядом сидит врач, комдив шагает по комнате из угла в угол, и, когда я заговорил, он начал меня отчитывать: “Не умеешь пить, не пей, чёрт бы тебя взял, сердце больное – нельзя пить”. Спустя некоторое время я был в этом дивизионе с проверкой, спросил Фомича: откуда был такой стол? Он сказал, у него родная сестра врач и во время Сталинградской эпопеи была в Ахтубе за Волгой главврачом госпиталя-санатория для высшего начальствующего состава.

Как-то гулял со своим конём Васильком, нам повстречался чистокровный охотничий пёс сеттерлаверак. Я ему подсвистнул, он безбоязненно подошёл ко мне, как к своему хозяину, и с того момента от меня ни на шаг. Когда мы уезжали из Городища, я этого пса взял с собой. На станции Иловлинская, это в девяноста км северо-западнее Сталинграда, мы долго стояли. День был весенний, погожий, я сидел на порожках пассажирского вагона, со мной был и пёс, я ехал первым эшелоном и был начальником этого эшелона, смотрю, идёт в окружении приближённых генерал-танкист, это был Рыбалко[114]. Увидев моего пса, спрашивает: “Чей пёс?” Я ответил: мой, он говорит, чтобы я продал ему собаку, я объясняю, что сам не покупал и продавать не собираюсь, а подарить генералу могу. Он сердечно меня поблагодарил и пса буквально силой оттащил от меня, и мне стало очень его жаль. Когда прибыли на место сбора остальные эшелоны, товарищи рассказывали, что через три или четыре дня этот пёс прибежал в расположение штаба артиллерии дивизии, дня два выл около моей землянки, ни к кому не шёл и никакой еды ни от кого не брал, а потом скрылся. Я места себе не находил и не прощал себе, что поддался влиянию Рыбалко.