Было ли это неожиданностью? Мы на заводе делали многое для укрепления новой, после 1939 года, границы. Товарищи, которые ездили в 1940 году для монтирования и установки этого оборонительного оборудования, говорили, что может вспыхнуть война в самом скором времени и совершенно неожиданно. Мы очень медленно готовились к обороне, на заводе в течение двух-трёх лет делались оборонительные сооружения, т. н. колпаки, а установку их начали только с 1941 года. Мы делали башенные пушки для линкоров, которые были заложены (два) на судостроительном заводе в Николаеве, а ведь линкор строился не год и не два; они так, недостроенные, были затоплены около Новороссийска, а мы изготовили три пушки, две из них были установлены в Кронштадте для береговой обороны, а третья так и осталась на заводе, не смогли вывезти.

Такие задачи, как строительство Московского метрополитена (его строила вся страна), можно было бы отодвинуть на три-пять лет. Метрополитен Москве нужен, но вооружение армии было нужнее и необходимее. Новокраматорский завод пушки осваивать стал только в 1939 году, а оборудование и детали для метро мы начали делать, как только пустили первый станок[61]. Завод около года занимался освоением выпуска стали для отливки так называемых опорных башмаков под колонны Дворца Советов – так эта сталь вошла в марочник сталей как сталь ДС. Сколько было затрачено средств, времени и внимания к этому вопросу! Единственным памятником Дворца Советов остался бассейн на “Кропоткинской”.

18 июля 1941 года я был призван в ряды Красной армии. Было решение создать Донбасскую дивизию. Нас погрузили в эшелон и повезли в направлении Харькова. В Харьков мы приехали ночью и впервые увидели ужасную картину как следствие начавшейся войны. Все ж.д. пути забиты эшелонами с беженцами, все вокзальные помещения, привокзальная площадь – всюду беженцы. Дети, потерявшие своих родителей, родители – детей, крики и плач слышатся всюду. 297-я ст<релковая> дивизия, в которой я начал свою службу, была направлена на Днепр, в район Кременчуга, не вооружённая полностью. Офицерский состав вместо седла на лошадь подстилал шинель. Личным оружием, револьверами офицерский состав был обеспечен на 15–20 процентов. С 10 августа по 9 сентября 1941 года мы держали оборону на Днепре в районе Кременчуга. Днем вели оборонительные операции, а ночью ездили на большой сожжённый элеватор, грузили в эшелон пшеницу. Масса зерна прогорела всего на глубину 30–40 см, а там было хорошее зерно, только пропахшее дымом, и этого зерна погружено было до десятка эшелонов. Тогда же был поставлен вопрос о предании суду руководства элеватора. Директор и главный инженер, прихватив якобы энную сумму денег, скрылись. Потом был разговор, что их поймали в Харькове.

В артполку и, в частности, в нашей батарее было много сумчан, и у меня в разведке особенно запомнились два товарища: Афоня Середа и Гриша Стрельцов – бесстрашные люди. Когда начиналась авиационная бомбёжка, все немедленно спускались в подвальное помещение, а Афоня с Григорием развязывали вещмешки и начинали есть всё, что у них было, говоря: “А вдруг убьют, и это всё останется”, – и никакие приказы на них не действовали, чтобы они спустились в подвал.

НП[62] у нас был обставлен с комфортом: мягкие кресла, кожаный диван, круглый стол, раскладушки. Откуда всё это? У элеватора была пристань, и здесь было брошено или оставлено много пароходиков, барж, гружённых продовольствием, промтоварами, а на одном пароходике обнаружили даже кондитерские изделия – печенья, конфеты. Вот мы ночью и шуровали на этих пароходиках, а днём противник вёл методический артогонь по скоплению этих пароходиков и, опять-таки не без “пользы” для нас, много глушили рыбы, ну а мы пользовались свежей рыбой. Кроме того, чем мы пользовались с пароходиков, мы ещё пользовались продукцией с беконного завода. Курили папиросы высшего сорта, недалеко от нас была табачно-папиросная фабрика, папирос, конечно, там не было, а вот табака всех сортов и гильз – полны склады.

Заняв ОП[63] юго-западнее Омельника, мы утром 7 сентября столкнулись с психической атакой немцев. Наша пехота, а её было всего около батальона, не выдержала и побежала, мы расстреливали немцев чуть ли не в упор, но всё же остановили. На второй день повторилось то же самое, немцы, пьяные, не обращая внимания, что их расстреливают в упор, шли в полный рост, горланя какие-то песни, тут начали пятиться и мы, поорудийно, побатарейно сниматься и отходить к Большой Кахновке. К вечеру 8 сентября мы сосредоточились в Большой Кахновке.

Севернее Кахновки был временный аэродром[64], и там были оставлены три наших самолёта ТБ-3[65], совершенно исправные. Мы с командиром дивизиона капитаном Ковалёвым решили уничтожить эти самолёты, подходим к аэродрому и видим: среди самолётов ходит пьяный немец, мы спрятались за какое-то временное строение и стали наблюдать, один ли этот немец или их там много. Оказалось, немец был один, мы были вооружены, помимо револьверов были карабины, да ещё мы взяли восемь гранат, чтобы подорвать самолёты. Убрав немца, мы подорвали все три самолёта и вернулись в Кахновку.

9 сентября рано утром мы выехали в Кременчуг и увидели такую картину: местное население вскрыло пакгаузы и растаскивало находящиеся там продукты и промтовары. А было в пакгаузах больше всего – это пшеничная мука, сахарный песок, соль, мыло и другое. Нам принесли завтрак, но мне было не до завтрака. Я подошёл к окну, чтобы посмотреть на Днепр. Через Днепр, на чём только можно плыть, переправлялись немцы, это в километре или даже меньше от нас; когда я сообщил об этом Ковалёву и он сам увидел, от ужаса онемел и предложил немедленно уничтожить партбилеты и офицерские удостоверения.

По улице бежали немецкие автоматчики, мы переулком проскочили на другую, параллельную улицу, и там со стороны Днепра тоже бежали немецкие автоматчики. Местный житель машет рукой, мы подскакали к нему, он показывает на разрушенный забор и говорит: “В этот пролом, через двор, огородами, там маленький ручеёк, будет топко, но лошади могут пройти, если не пройдут, бросьте их и сами проберётесь, а там за ручейком площадь около двух гектаров засеяна подсолнухом, вот по подсолнухам и можете выбраться на бугор, на северную окраину города”.

Связь была только телефонно-проводная, но мы были снабжены и радиоприёмной связью с радиусом действия не более двух километров, но мы не могли пользоваться этим видом связи, т. к. совершенно не было подготовлено кадров. Начальник связи артполка лейтенант Шаробан Сергей – замечательный человек, бывший директор совхоза тутового шелкопряда – приложил много усилий, чтобы освоить этот вид связи, так ничего и не сделал, вся радиосвязь фактически была выброшена.

Вечером 11 сентября командир боевого охранения доложил, что от Днепра в Недогарки идёт группа в 20–25 человек немцев во главе с офицером – что предпринять? Ему было приказано – пропустить, потом отрезать отход, пленить, в крайнем случае уничтожить. Так было и сделано. Завязалась перестрелка, большинство немцев было уничтожено, остальные пленены, офицер был ранен, у него были перебиты ноги. Через некоторое время из Недогарок стали доноситься крики. Трём фрицам намазали мёдом рожи и подставили их к клеткам ульев.

Последние дни я очень плохо себя чувствовал, у меня обострился геморрой, я ежедневно терял буквально более полстакана крови, и, когда я приехал вечером на НП артполка, я с большим трудом вошёл в землянку командира артполка. Шевченко и Цинёв знали моё состояние, а последний неоднократно предлагал, чтобы я поехал во второй эшелон и там бы полежал несколько дней, о медсанбате и разговора не могло быть. Ну а в тот вечер, вернее ночь с 11 на 12 сентября, Цинёв [сказал] в порядке приказа, чтобы я немедленно отправился на КП полка и там бы полежал, но я туда не поехал, а поехал в Гориславцы, там располагался штаб артдивизии. Приехал я туда часов в двенадцать или час ночи. Хозяин дома, где я разместился, замечательный старик, участник Русско-японской войны, видя моё состояние, сделал мне горячую ванну. Нагрел воды, налил в лоханку, насыпал каких-то сухих листьев и заставил меня сесть в эту ванну, а он в это время зарезал курицу и сварил с курицей суп. Я хорошо попарился, поел горячего и уже в пятом часу утра, как говорят, уснул мёртвым сном.

Часов в девять утра слышу сквозь сон: “Немцы, немцы”. Влетает в хату Гриша Стрельцов и говорит: “Немецкие танки идут”. Быстро одеваюсь, выскакиваю на улицу и вижу: по полю со стороны Днепра, из-за гребня, там, где были наши боевые порядки, ползут немецкие танки. Неподалёку в поле стояли две наши гаубичные батареи, танки обстреляли батареи и медленно начинают их окружать, я приказываю ездовым и шофёрам тракторов, которые располагались тут же, в колхозной конюшне, немедленно выехать на огневые и взять орудия и расчёты. Выехали четыре трактора, вышли две упряжки, при подходе к огневым танки тут же их расстреляли из пушек и крупнокалиберных пулемётов. До слёз было больно, что я ничем не могу помочь товарищам.

Штабу артдивизиона я приказал немедленно эвакуироваться в Твердохлебы. Танки противника начали вести огонь по колхозной конюшне и ближайшим домам. От бегущих солдат узнаю, что из Власовки, Недогарок и Кременчуга вышло много танков противника. Наш НП был окружён танками противника, я решаю немедленно ехать в Твердохлебы. В Гориславцах были коноводы с лошадьми командира артполка, замполита, командира дивизиона, забираю всех товарищей и скачу в Твердохлебы, по дороге к Рублёвке нагоняю идущего пешком командира артполка РГК[66] полковника Даниленко, он мне говорит, чтобы я немедля скакал в Твердохлебы – там находятся его два дивизиона – и передал бы его приказание командирам дивизионов, чтобы они выдвинулись на юго-восточную окраину Твердохлебов и приготовились к противотанковой обороне.

Населённый пункт Твердохлебы буквально был забит автомашинами, обозами, подводами, сапёрными и понтонными частями. На огородах, в садах – всюду были машины, подводы; тут же, кроме двух дивизионов РГК, была и ещё чья-то артиллерия. По большаку в направлении Семёновка – Хорол двигались в два ряда автомашины и конные подводы. Я нашёл командиров артдивизионов РГК и передал им приказание полковника Даниленко. Дивизионы поорудийно начали выползать из этой каши, в это время со стороны Днепра с немецкой наглостью в эту кашу врезались немецкие танки и сбросили небольшой десант пьяных автоматчиков, создалась ужасная паника. Все всё бросают и бегут в болото, с восточной стороны Твердохлебов протекает какая-то речушка, а вернее ручеёк. Паника усилилась ещё тем, что высаженный танковый десант автоматчиков перерезал дорогу, выходящую из Твердохлебов, а дорога, выходя из Твердохлебов, поворачивает чуть ли не под прямым углом и по мосточку через ручеёк выходит на большак Семёновка – Хорол, вот на этом повороте в саду автоматчики перерезали дорогу и таким образом закупорили движение, создали паническую трескотню из автоматов и приостановили всякое движение. Нужно было во что бы то ни стало открыть движение автомашин и обозов. С оружием в руках удалось сколотить небольшой отряд, помогли свои артиллеристы и артиллеристы РГК. Зашли по саду в тыл этим автоматчикам и открыли по ним огонь из винтовок, револьверов, большую часть перебили, остальные сбежали, так был открыт путь движению. Создалась пробка на мостике, пришлось и здесь навести порядок, но, несмотря на это, вклиниться с лошадьми в этот поток не было никакой возможности, а бросить лошадей было жаль, но кое-как удалось проскочить по мосточку. Часть товарищей попали с правой стороны движения колонны, а я, младший лейтенант Шпарберг и Гриша Стрельцов – с левой. Первые минуты немецкие танки не преследовали там в Твердохлебах, а потом начали преследовать колонну. Колонна по большаку Семёновка – Хорол двигалась в два-три ряда и с такой притиркой, что проскочить с левой стороны на правую не было никакой возможности. Танки противника вели огонь по автомашинам: разобьют автомашину, идущую впереди, – на четыреста-пятьсот метров создаётся пробка, потом таким же образом следующую автомашину и т. д. Конечно же, от преследования танков пришлось уходить со скоростью, сколько хватило сил у лошади, а лошадь подо мной была очень хорошая – чистокровная англичанка, ведь лошадей-то для дивизии я отбирал. Во время этой бешеной скачки я был ранен в ногу, мне пулей развернуло подошву правой стопы. Где-то за Глобином[67] лошадка моя превратилась из вороной в белую[68].

Полтава произвела странное впечатление. По улицам гуляет молодёжь, офицеры гуляют с девушками в надраенных до блеска сапогах, старшие по званию останавливали и требовали, чтобы их приветствовали строго по уставу. В течение 15–16 сентября в Полтаве к нам ещё присоединилось очень много солдат и офицеров нашей дивизии, нас собралось более пятисот человек. 18, 19, 20 сентября всё ещё подходили солдаты и офицеры из-под Кременчуга, среди них было несколько солдат, которые ушли из плена из Кременчуга, они сообщили, что среди пленных был и капитан Ковалёв, командир артдивизиона, и, как знающий немецкий язык, уже начал прислуживать немцам, начал командовать пленными, вчерашними своими солдатами.

16 сентября мы получили приказ от какого-то высшего начальства прикрыть подход двух эшелонов [какой-то дивизии] с Днепропетровска; как оказалось впоследствии, это была 226-я ст<релковая> дивизия, в которой я с 14 ноября 1941 года по 10 июля 1944 года проходил службу. Рано утром 18 сентября 1941 года мы вышли из Полтавы в северном направлении. Мне было приказано выехать в штаб Юго-Западного фронта, который находился в Харькове, за оружием. Дивизия под Кременчугом потеряла не только артиллерию, но и частично стрелковое оружие. В Харькове на отдельных улицах были построены баррикады из штабелей мешков с песком, перевёрнутые трамвайные вагоны и другие заграждения. Видя это, я считал, что Харьков является неприступной крепостью.

Не помню сейчас фамилии [генерал-лейтенанта] командующего артиллерией фронта, помню только, он был очень туг на ухо – докладывая, я кричал чуть ли не на ухо ему. Когда он узнал, что я [из] 297-й ст<релковой> дивизии, [он сказал] что такой дивизии уже не существует[69], я ему показал документы, письмо командования, показал на карте, где располагается дивизия, но всё это не возымело значения. Он мне заявил в категорической форме, что оружия не даст, потому что не хочет увеличивать трофеи противника. Адъютант посоветовал мне обратиться к члену военного совета фронта тов. Н.С. Хрущёву[70].

Принял он меня уже вечером, крепко отругал командование дивизии, в том числе и меня, что мы плохо боролись с противником, оставив ему своё оружие, потом написал записку и сказал, чтобы с этой запиской я обратился к командующему Харьковским военным округом полковнику Павлову. У полковника Павлова я был 26 сентября, он приказал отпустить со складов округа стрелковое оружие: винтовки, станковые и ручные пулемёты, винтовочные патроны, гранаты и две полковые пушки.

Авиация противника разбомбила на станции Основа (узловая станция недалеко от Харькова) несколько вагонов с эвакуированными, я ходил по территории станции, я видел – детские ручки, ножки, голова, валявшаяся на земле. Моё воображение о семье разыгралось, ведь я был от неё всего в двухстах километрах. Иду и вижу: невдалеке впереди идёт мальчик, почти такой, как мой сын, моему сыну в то время было 13 лет. Такое же пальтишко, кепчонка на голове – ну мой сын, и только. Я побежал за этим мальчиком, он же до этого шёл тихо, а потом тоже побежал, и вот я бежал, спотыкаясь, догоняя его и крича: “Валя, Валя!” Мальчик остановился, оглянулся, и я увидел, что это не мой сын. Как оказалось, в это время мой сын убежал на фронт, был уже в какой-то воинской части, там оказались хорошие командиры, узнав от сына, откуда он, они сообщили жене, что её сын находится в их части, и жена съездила и забрала его.

28 сентября мы прибыли в дивизию, штаб находился в Надежде. Артиллеристы размещались в деревне Шишаки. Перед артиллеристами была поставлена задача прикрывать переход через реку Псёл – из окружения шли наши части мелкими подразделениями, а больше в одиночку. Однажды утром [мы] увидели, что немцы-мотоциклисты и автоматчики на бронетранспортёре преследуют наше небольшое подразделение. Мы открыли артогонь, и отсекли противника, и переправили наших товарищей через Псёл – нужно было видеть, с какой радостью они бросились к нам. Обмундирование на них висело клочками, т. к. они шли, всё время отбиваясь от преследующего их противника, где-то ползком. За их мужество у нас не хватало совести отобрать у них оружие. А было такое положение, чтобы у всех выходящих из окружения отбирать оружие и направлять в тыл.

Привезли генерала в полной генеральской форме, с оружием, командир дивизии. Он подошёл к хатке, в которой мы располагались, сел на брёвна и так горько плакал, неудобно было смотреть. Так продолжалось с генералом около часа. Когда он успокоился, я предложил ему со мной позавтракать. Во время завтрака я спросил, что так растрогало генерала. Он мне ответил: “Всё погибло, младший лейтенант, всё пропало”. Когда он уходил, то просил: “Если будет выходить женщина с двумя мальчиками, посодействовать, чтобы они вышли, и передать им, что я уже на этой стороне”. Я спросил, кто она, он сказал: “Жена и мои дети”. На память он мне подарил очень хорошую топографическую карту от самой западной границы. Когда я лежал в госпитале в Москве, у меня её стащили из чемодана.

После приезда из Харькова на меня была возложена ответственность за разведку. Было замечено, что противник начинает понемногу накапливаться в Яреськах. В Шишаки нам приносил разведданные пожилой человек, культурный, кто он – сам не говорил, но местные жители говорили, что это секретарь райкома партии. Из Вел<икой> Богачки приходил товарищ немного помоложе, тоже говорили – секретарь райкома. Видимо, эти товарищи были оставлены для работы в тылу противника. Товарищи, принеся разведданные, говорили о беспечности противника. Мы решили сделать ночью налёт на Яреськи. Был создан отряд примерно из сорока человек. В одну из ночей, вооружившись автоматами, гранатами, ножами, с сопровождающим, которого нам рекомендовал секретарь Шишацкого райкома, мы бесшумно вошли в Яреськи, тихо “сняли” только двух часовых. На улице – около двух десятков автомашин, артиллерийская батарея 105-миллиметровых пушек, бронетранспортёр, машины санитарные и другое. Хаты и помещения, [где] располагался гарнизон, были окружены, и мало кому из немцев пришлось бежать живым, после чего были подорваны орудия, подорваны и сожжены автомашины, нужно было уже уходить, т. к. из-за реки противник открыл миномётный огонь.

Однажды вечером пришли какие-то автомашины, закрытые все брезентами, на охрану собрали коммунистов, комсомольцев, мы охраняли их, не подходя к ним ближе чем на 26 метров. Это были две “катюши”. На второй день на рассвете был сделан залп по Яреське, и “катюши” тут же ушли. В Яреське пожар продолжался в течение двух дней. Я выехал вперёд на разведку в Диканьку[71], там столкнулся с разъездом немецких мотоциклистов, “отсалютовали” друг другу автоматными очередями и “любезно” расстались.

Спуск к Ворскле поистине был геройским – бугор в этом месте чуть ли не отвесный, густо поросший мелколесьем. Пришлось прорубить дорогу и на руках спускать пушки, у нас их уже было две, повозки, кухню, а спустившись вниз, попали в болото, но и это было преодолено. Пошли обследовать берег, встретили двух стариков-рыбаков. Мы рассказали своё положение, что решили переправляться на плотах, тогда один старик обратился к другому и говорит: “Ты помнишь, выше впадения реки Мерлы в Ворсклу мы переходили последнюю вброд?” Великая благодарность и слава этим русским патриотам.

Выехал на разведку в Богодухов, там дивизии не оказалось, но я узнал, что немцы заняли Харьков, т. е. мы уже оказались в тылу у противника. С этого момента на меня была возложена ответственность вести дивизию, обходя северо-западнее Белгород и по возможности большие НСП[72]. Я со своими разведчиками буквально не слазил с седла, к тому же резко изменилась погода, дожди шли день и ночь, мы никогда не просыхали, больше того, на нас расползалось нательное бельё, т. е. прело. Остановившись где-либо, отожмёшь бельё, портянки, выкрутишь шинели, и опять в дорогу. Даже привыкли в таких условиях и немного вздремнуть в седле. Однажды по дороге в Великомихайловку мы остановились в Плотавце у одной хозяюшки, чтобы чуть-чуть обсушиться. Со мной Бойко старший и младший, Гриша Стрельцов и ещё два товарища. Пока просушивали шинели, бельё [у неё и] ещё в двух хатах рядом, младший Бойко, Сеня, завёл знакомство с дочками первой хозяйки, и, когда в 1942 году пришлось второй раз быть у этой хозяйки, она спросила: “А где же, батюшка, твои Бойки?” – я ей ответил, что старший Бойко жив, а младший погиб смертью храбрых. Она так и ахнула, да в голос: “А ведь Тамарка-то моя с ним всё время переписывалась, и он обещал после войны приехать к ней”. Вот так короткие знакомства могли приводить к серьёзным человеческим трагедиям.

Когда артполк уходил из района Шишаки, командир полка капитан Шевченко взял с собой пять человек местных девушек, я это квалифицировал гаремом. Этих девушек сдали в армейский госпиталь.

Помню ещё мальчишкой – кочующие цыгане между собой говорили: “Чтоб тебе весной или осенью захлебнуться в корочанской грязи”, – и действительно, по улице Корочи как бы сель двигался лошади по колено, да ещё в такую погоду, как осень 1941 года. Командир дивизии полковник Афанасьев приказал мне взять под уздцы его лошадь и лошадь полковника Шарова и так вести всю дорогу. Я вёл лошадей, на которых в сёдлах сидели два старых “барана”, грязь мне заливалась за голенища. В ночь по прибытии в Большую Халань дезертировал мой неизменный Гриша Стрельцов. У меня опять обострился геморрой, я еле передвигался, была мучительная боль.

Приближался праздник – 24-я годовщина Великого Октября. Несмотря на горечь поражения и беспрерывного отступления в центр европейской части нашей страны, приближение праздника воспринималось нами торжественно и, я бы сказал, вливало в нас силу и веру в победу. Я решил приготовить стол: первое – суп с бараниной, на второе – котлеты и жареная баранина кусками с рисовым гарниром, на третье – компот с пирогами. Продуктов – пшеничной муки, мяса, риса, конечно, – всё завезли из Чернянки. Решив готовить такой праздничный обед, мы столкнулись с такой трудностью: нельзя было достать нигде мясорубки. Хозяин говорил, что во всей здесь округе не найдёшь мясорубки: “Но ты не горюй, я тебе топором так нашинкую мясо, что так не сделаешь мясорубкой”. Со всей деревни собрались женщины – смотрели, как я делал котлеты и жарил их, а ещё большее любопытство было, когда я готовил и пёк пироги. В разгар нашего торжества вдруг вбежал связист и сообщил, что в Москве на Красной площади был парад наших войск и на параде выступал товарищ Сталин.

Через несколько дней я там узнал, что 824-й артполк нашей 297-й артдивизии расформировывается. Офицерский состав артполка направляется в резерв фронта в Воронеж. Я решил, что в резерв фронта не поеду, и попросил, чтобы меня направили в какую-либо действующую часть, со мной просился и Бойко-старший. Мы с Бойко П.Д. 14 ноября отправились для прохождения дальнейшей службы в 226-й стр<елковой> дивизии.

Необходимо было подобрать хороший конский состав, так как батарея была на конной тяге, это было непосредственно моей задачей, я знал толк в лошадях, любил и до сего времени люблю этих животных. Когда я видел хорошую лошадь, я её обязательно выменивал на менее ценную, за это меня прозвали Цыганом. Бывали случаи, что и отбирал хороших лошадей, но война есть война. У меня в батарее были лучшие лошади во всем артполку. Началась упорная учёба личного состава и его политическое воспитание. Глубоко изучали доклад товарища Сталина на торжественном заседании, посвящённом 24-й годовщине Великого Октября, и его речь на Красной площади 7 ноября во время парада наших войск. Впервые в декабре, с июля месяца, ложась ночью спать, снимал с себя сапоги.

Был у нас в одном орудийном расчёте товарищ, по профессии сельский учитель. Он категорически не хотел мыться, бриться, стричься, даже не хотел умываться. Во время учебных ночных выездов с изменением огневой позиции он неоднократно терялся, приходилось находить его где-либо спящим в кустах. Командир огневого взвода категорически отказывался от него, товарищи рекомендовали отправить его в пехоту, но нельзя было терять человека, а воздействию он никакому не поддавался.

Начальник артиллерии армии полковник Д.И. Турбин, Герой Советского Союза за участие в войне с финнами, делал инспекцию артчастей армии. Из артполка сообщили, что начальник артиллерии армии с командиром полка, возможно, будет у нас на батарее. Вечером вызываю этого товарища, а его фамилия Иванов, и говорю ему, что завтра он будет часовым на ОП батареи и не исключена возможность, что во время его дежурства на батарею приедет начарт армии с командиром полка. Не приказываю, прошу, чтобы он побрился и умылся. Товарищи, которые с ним жили, рассказывали, как товарищ Иванов готовился: побрился, умылся, подшил новый воротничок, попришил все пуговицы на шинели, надраил сапоги, товарищи смеялись, что так на свадьбу не собираются, как собирался Иванов на пост.

Утром на следующий день я был сам на ОП батареи, проверял работу огневых взводов, Иванов уже стоял на посту, [я] одобрительно на него посмотрел и сказал “молодец”, он мне отрапортовал: “Служу Советскому Союзу”. Мой заместитель и политрук сильно беспокоились, что Иванов нас может подвести. Я спустился к себе в хатку позавтракать, вдруг вбегает солдат и сообщает, что на ОП батареи – нач<альник> артиллерии и ком<андир> полка. Выбегаю на бугор и вижу: начарт армии и командир полка стоят невдалеке от ОП батареи, Иванов их не подпускает к ОП, он ещё не знал [их] в лицо и сообщил дежурному, что на ОП “посторонние люди”. Я подбегаю и докладываю о состоянии дел на батарее. Мы входим на огневую, Иванов замечательно приветствует их по-ефрейторски, это ещё больше впечатляет начальство, а когда начарт армии обращается с каким-то вопросом к Иванову, то последний говорит, что часовому на посту разговаривать не разрешается, это увеличивает впечатление, начарт говорит, что присутствующие комполка и комбатареи разрешают нам поговорить, и он задаёт несколько вопросов товарищу Иванову, последний отвечает вполне удовлетворительно и на последний вопрос, победим ли мы фашистов, отвечает, что разобьём в пух и прах. Начарт его благодарит, Иванов отвечает: “Служу Советскому Союзу!” Иванов как бы народился заново, из подносчика снарядов впоследствии стал отличным наводчиком орудия.

В конце декабря 1941 года дивизия проводила боевую операцию по освобождению населённого пункта в непосредственной близости от Белгорода. Основной гарнизон противника, конечно, находился в Белгороде, а занятые им населённые пункты, на юге – Шебекино, Маслова Пристань, на востоке – Ястребово, Мясоедово, на севере – Гостищево, Сажное – это было как бы боевое охранение основного гарнизона войск, чтобы он мог спокойно отсиживаться на этом трамплине для будущего прыжка.

В последних числах декабря уходящего 1941 года командование дивизии решило освободить два НСП: Мясоедово и Ястребово. В этой операции принимала участие и наша батарея. Был сильный предновогодний мороз, 28–30 градусов, мы ещё полностью не получили зимнее обмундирование, но всех нас согревала одна мысль, что мы должны будем уничтожить врага и освободить два НСП. Операция началась во второй половине дня, с наступлением темноты Мясоедово было освобождено[73] и бой завязался на северной окраине Ястребова. Ночью противник оставил Ястребово, уведя с собой взрослое население. [От того], что увидели солдаты в Ястребове после ухода фашистов, даже сейчас стынет кровь. Немцы выгоняли взрослое население, дети бежали за своими родителями, так вся дорога по деревне была усеяна детскими трупиками, стреляными, а больше с размозжёнными головками. Это значит, их били прикладами винтовок или ещё чем-то тяжёлым, но дети всё же бежали за родителями, а выйдя за деревню, [поняли, что] никого уже не было. Глухая, сильно морозная ночь. Ребятки сели в кучечки, видимо для тепла, в таких позах все и помёрзли, как кочанчики, одеты и обуты были кто в чём, кто-то в материной кофте, а другой только обёрнут шалью, на одной ноге ботинок, на другой – валенок или какой-то опорок, то есть то, что скорее всего попадалось под руку.

Во время проведения операции генерал Горбатов[74] расположился прямо в поле около копёнок, проверив готовность всех участвующих. Он без особой суматохи и нервозности дал команду началу операции и совершенно спокойно руководил проведением намеченной операции. И получилось, как при хорошо сыгранном оркестре и при хорошем дирижёре. Если бы в начале войны вместо Афанасьевых, Шаровых и им подобных были Горбатовы, наши потери были бы значительно меньшими при всём преимуществе противника. НП организовали на опушке, слева, восточнее Шебекина. Новый 1942 год встречали вместе с рабочими и служащими сахарного завода.