Я вырвал руку из воды.

Капли ударились о камень чаши, и звук показался мне громче, чем он был. Пальцы скользнули по мокрому краю, ноготь царапнул насечку. Я отступил на полшага, прижав мокрую ладонь к бедру, и только потом посмотрел на них.

Они не торопились. Ждали.

Внутри всё рвануло в разные стороны. Бежать? Некуда. Врать? Они видели, как я опускал руку. Но видели ли, что показала чаша? Вода погасла слишком быстро. В темноте, когда луна светит сбоку, а они стояли в десяти шагах, они могли просто не успеть разглядеть деления и кружки.

Я сжал мокрые пальцы и вдавил ногти в ладонь. Боль резанула, мелкая, острая. Зацепился за неё. Хорошо. Думай.

— Какой глупый шалх, — Тарим улыбнулся, и его зубы блеснули в лунном свете. Он шагнул вперёд, неторопливо, как к загнанному зверю. — Я же знал, как сильно ты хочешь проверить свои силы. Убедиться, что ты не проклят и не пустой. Оставалось дождаться, когда шмыг клюнет на приманку.

Дверь. Приоткрытая дверь дома Тарима. Он оставил её, как намёк, но я не понял. Так сильно хотел себя проверить. Глупый шалх! Ещё и стража ходила, всё для того, чтобы я выждал и решил, что опасность ушла? Всё было подстроено? Каждый шаг.

Злость вспыхнула, но не на них, а на себя. Попался как маленький шмыг, что лезет в ловушку за запахом еды.

Они двинулись ко мне. Оба. Тарим шёл первым, Вирг чуть позади. Я перевёл дыхание через стиснутые зубы и заставил себя не отступать. Ноги звали рвануть в темноту, мышцы на бёдрах уже дрогнули, готовые к рывку. Я придавил их. Побегу — подтвержу, что прячу что-то. Останусь — есть шанс.

Вирг подошёл ближе, и я почувствовал это. Не звук, не запах, а что-то другое. Тяжесть, которая надавила на грудь, будто воздух вокруг него стал плотнее. Не ступень. Ступень я ощущал у Тарима как давление сверху. Тут иначе. Словно чужая воля вдавливает меня в землю.

Росток. У Вирга росток, не зерно. Он дальше, чем все в деревне. Намного дальше. Я опустил голову ниже и ссутулил плечи. Пусть видит то, что привык видеть. Пустого. Запуганного.

— И где? — Вирг остановился в трёх шагах. Голос высокий, раздражённый. Он смотрел на Тарима, а не на меня. — Что-то я ничего не вижу у него в руках и не чувствую рядом. Это просто сопляк, что стоит у камня. Ты на его глаза посмотри, он чуть под себя не сходил от страха.

Старейшина тут же оказался передо мной. Схватил меня за руки, разжал кулаки, будто что-то искал. Проверил карманы куртки и штаны. Его рожу перекосило, когда он ничего не нашёл.

— Уважаемый Вирг, — Тарим поднял ладони, — он скрывает артефакт. Я уверен. Посмотрите, как он вырос за три месяца, камни таскает вдвое больше, он…

— Заткнись.

Тарим захлопнул рот. Вирг потёр переносицу, не глядя на меня. Я стоял, вжав подбородок в грудь, и считал удары пульса в горле. Каждый отдавался в зубах.

Тарим решил, что я нашёл артефакт? Он не знает про зерно. Эта мысль скользнула внутрь, и я на долю мгновения выдохнул, но тут же задавил облегчение. Рано. Они ещё здесь.

— Проверь его, — сказал Тарим тише. — Если он использовал артефакт, ты же можешь это определить?

Тёмные глаза проверяющего смотрели на меня со снисхождением, как у человека, который оценивает, стоит ли наклоняться за мелочью на дороге.

— Руку, — бросил он.

Я не шевельнулся. Не потому что решил, а потому что тело отказалось. Спина окаменела, пальцы свело. Мокрая ладонь прилипла к штанине.

— Руку! — повторил Вирг и шагнул ко мне.

Я поднял правую. Медленно. Пальцы мелко тряслись, и это было настоящее, не игра. Вирг схватил мою кисть.

Хватка сомкнулась как тиски. Кости сжало так, что хруст отдался в локоть. Я дёрнулся, но рука не сдвинулась. Вирг держал её перед собой, как вещь. Он не смотрел мне в лицо, смотрел на ладонь. Пальцы давили всё сильнее, суставы заныли, потом заскрипели. Я прикусил щёку изнутри, и вкус крови лёг на язык.

Вирг закрыл глаза.

Что-то изменилось. Давление, которое шло от него, вдруг сузилось. Как будто широкий поток воды загнали в узкую щель. Оно потекло по его пальцам в мою руку. Холодное, чужое, ищущее. Я почувствовал, как оно ползёт по костям предплечья, поднимается к плечу, забирается глубже.

Он ищет… артефакт, будто он спрятан у меня внутри.

Страх ударил так, что зерно внутри дрогнуло. Дрогнуло и замерло. Пульсация, к которой я привык за три месяца, та, что всегда билась… Вдруг оборвалась. Будто его никогда и не было. Внутри стало пусто. По-настоящему пусто, как тогда, до пробуждения. Тело превратилось в холодную оболочку, в которой ничего нет.

Я не дышал. Не потому что решил, а потому что забыл, как.

Вирг нахмурился. Пальцы сжались ещё сильнее. Его сила прошла через плечо, опустилась в грудь, обшарила живот. Я чувствовал каждое её движение, как чувствуешь червя, который ползёт по коже. Она искала и не находила.

Время растянулось. Я не знал, сколько он держал. Кисть давно онемела, пальцы перестали чувствовать. Боль ушла куда-то далеко, её заменила тупая тяжесть, будто руку отрубили и приставили обратно.

Вирг открыл глаза. Отпустил.

Моя рука упала вдоль тела и повисла, как чужая. Я даже не смог сжать пальцы, они не слушались.

— Не чувствую, — покачал головой проверяющий. — Он не прикасался к артефактам. Если бы трогал, я бы ощутил след.

— Но как… — Тарим подался вперёд. — Он же стал сильнее! Камни, выносливость…

— Почём мне знать? — хмыкнул Вирг и пожал плечами. — Ты обещал мне, что он нашёл что-то стоящее. Вытащил меня ночью. А это просто пацан. Так ещё и пустой. Зерна нет.

Пустой. Зерна нет.

Эти слова вошли в меня и всё внутри рухнуло. Не от обиды, а от непонимания. Я только что держал руку в воде. Видел вспышку. Видел насечку. Видел кружки.

А он говорит — пустой. Зерна нет. Как?

Колени подогнулись, я качнулся вперёд. Перед глазами потемнело. Удержался, вцепившись пальцами здоровой руки в край штанины.

— За то, что меня отвлёк, будешь должен, — Вирг развернулся к Тариму. — Из-за тебя я не отдохнул.

Тарим погладил бороду. Лицо перекосилось, челюсть сжалась. Он шагнул ко мне быстро, и я увидел, как его кулак идёт сверху. Девятая ступень.

Кулак врезался по моей макушке.

Мир лопнул. Звук исчез, свет луны размазался в белые полосы. Колени подломились, и я рухнул. Земля ударила в бок, потом в щёку. Что-то горячее потекло по виску, по скуле, к подбородку. Кровь…

— Шалх! — голос Вирга прорвался сквозь звон. — Ты чего наделал? Убить его хочешь?

Я лежал щекой в пыли и видел, как ноги Вирга быстро двинулись к Тариму. Проверяющий замахнулся, и старейшина отпрянул, вжав голову в плечи.

— Грязный вор! Он заслужил… — забормотал Тарим.

— Да я тебя! — Вирг схватил его за ворот и дёрнул на себя. — Если он сдохнет от твоих рук, ты мне ответишь. Понял?

Тарим закивал часто-часто, как ребёнок, которого поймали. Вирг оттолкнул его и повернулся ко мне. Подошёл. Присел. Грубые пальцы схватили меня за подбородок, повернули голову. Осмотрел рану. Потом полез куда-то за пазуху и вытащил что-то маленькое.

— Открой рот, — сказал он. — Глотай, бесполезный мусор. А то ещё сдохнешь. Какая тогда от тебя будет польза?

Он сунул мне между зубов что-то мелкое, гладкое, размером с горошину. Я даже цвет не успел разглядеть. Проглотил. Это скользнуло по горлу и упало внутрь.

Вирг поднялся.

— Идём, — бросил он Тариму. — Ты мне должен за это втройне.

Шаги. Два комплекта. Удаляются. Тише. Ещё тише. Пропали.

Я остался лежать в пыли рядом с чашей. Кровь текла по щеке и капала на землю. Рука всё ещё не слушалась. В голове звенело. Но единственное, о чём я думал: «Что это было и почему меня не убили?»

Перед глазами всё плыло, но мне было плевать.

Я лежал на боку, прижав онемевшую руку к животу, и слушал. Не шаги, не ветер. Слушал себя. Внутри, там, где три месяца назад проснулось зерно, где оно билось каждый день, отзываясь теплом на дыхание и еду, было пусто. Тихо. Ничего.

Неужели он его убил? Или это я… От того, что испугался, что меня раскроют, зерно умерло?

Пальцами здоровой руки я вцепился в рубаху на груди. Ждал. Считал удары собственного сердца, потому что больше считать было нечего. Один. Два. Пять. Десять.

Ничего.

Я сглотнул, и горло сжалось так, что стало трудно протолкнуть воздух.

А потом зерно ударило.

Разом, будто его держали и отпустили. Пульсация вернулась, сначала слабая, дрожащая, затем сильнее. Ещё сильнее. Я выдохнул так резко, что пыль у лица взметнулась облачком.

Живое. Бьётся. Моё.

Следом пришло другое. Из живота, оттуда, куда упала горошина, поднялось тепло. Не такое, как от еды или практики. Плотное, густое, оно расходилось по телу волнами, и каждая волна доходила до зерна и вливалась в него. Зерно принимало, раскрывалось, тянуло ещё. Внутри загорелось так, что я сжал зубы и прикрыл глаза, потому что от этого ощущения хотелось зарычать.

Легко. Так легко, будто я тянул энергию неба целый день, а тело от этого не устало, не заныло, не начало ломаться. Просто поток, чистый и горячий. Зерно пило его, как сухая земля пьёт первый дождь после засухи.

Я заставил себя подняться. Сначала на колени, потом на ноги. Мир покачнулся, я упёрся здоровой рукой в край чаши. Кровь с виска капнула на камень. Утёр рукавом, размазал.

Пошёл домой. Шатало. Правая рука висела вдоль тела, пальцы ещё не отошли. Теперь покалывало в кончиках, будто по ним бегали мелкие мурашки. В голове звенело, но тише, чем раньше.

Внутри, помимо боли и пилюли, полыхала ярость.

Толкнул дверь плечом. Вошёл. Темнота дома встретила знакомым запахом глины и соломы. Добрался до кадки с водой, наклонился и окунул голову. Холод обжёг рану, я дёрнулся, но удержал. Кровь стекла в воду розовыми нитями. Вытащил голову, стряхнул капли.

Потом полез к очагу. Отодвинул камень у основания, нащупал тряпку. Развернул. Мазь Марты, горшочек почти пустой. Я экономил её три месяца, использовал только когда всё было совсем плохо. Сейчас именно такой случай. Зачерпнул на палец и наложил на рану.

Сел на пол, прислонившись спиной к стене. Правая рука начала оживать. Покалывание добралось до запястья, потом до ладони. Больно, но терпимо.

Думай. Нужно понять, что только что было.

Первое. Вирг дал мне что-то. Но он ненавидит деревенских, презирает меня, называет мусором. Но сунул мне в рот что-то, от чего внутри горит так, будто я целые сутки тянул энергию и тело не сломалось. Это лекарство и что-то ещё.

Голова всё меньше пульсировала, и в мысли вернулась чистота. Почему? Почему он это сделал? Спас и защитил. Потому что я особенный? Нет. Бред, я же для него пустой. Пытался понять, но ничего не приходило на ум.

Тогда закрыл глаза и вспомнил, как было на самом деле. Он не спасал меня, а то, что не хочет потерять. Иначе зачем бить Тарима? Зачем кричать на него? Но как это связано со мной? Выходит, я нужен не только Тариму, но и проверяющему. А Тарим… Его руки, глаза и палка в этой деревне.

Я посмотрел на свою руку. Пальцы начали сгибаться, медленно, с хрустом. Кость в запястье ныла глухо, но перелома не было.

Второе. Зерно исчезло. Когда его сила полезла внутрь, когда я испугался по-настоящему, оно замерло. Не ослабло, не замедлилось. Исчезло, будто его никогда не было. Вирг искал и не нашёл. Он сказал «пустой» — значит, не почувствовал ничего.

Я прислушался к себе. Зерно билось ровно. Тепло от пилюли продолжало вливаться в него мягкими толчками. Всё на месте.

Значит, зерно можно заглушить. Страхом, напряжением, чем-то ещё. Оно исчезает так, что даже проверяющий с ростком не чувствует его. От этой мысли по спине прошёл холод. Если его можно заглушить, значит, его можно и потерять. Навсегда. Что если однажды оно замрёт и больше не вернётся?

Но есть другая сторона. Если я научусь это делать по своей воле, то смогу скрывать зерно от любой проверки. Не прятаться, не бегать, а стоять прямо перед ними и быть пустым. Настоящим пустым. Для них.

Я должен научиться. Обязательно. Как именно — пока не знаю. Но я запомнил, что чувствовал в тот момент. Страх. Не обычный, а тот, от которого всё внутри сжимается в точку. Начну с этого.

Третье. Тарим думает, что я нашёл артефакт. Что-то, что даёт силу извне. Когда Вирг сказал «пустой», старейшина удивился, но не усомнился. Для него я по-прежнему мальчишка без зерна, который откуда-то набрался сил. Артефакт — единственное объяснение, которое укладывается в его голове.

Это хорошо. Пока они ищут артефакт, они не ищут зерно. Но это же и хуже. Потому что Тарим не отступит. Он будет давить, следить, проверять каждый мой шаг. Не найдёт артефакт — решит, что я его спрятал. Контроль усилится. Мои ночные вылазки, тайники с едой, маршруты в руинах. Всё это под угрозой. Если он поставит слежку, я не смогу охотиться, не смогу тренироваться, не смогу расти. А без роста я… Не добью того, что запланировал, а это равносильно смерти.

Значит, прятать нужно не только зерно. Прятать нужно всё: куда хожу, что ем, где сплю, когда тренируюсь. Каждый след.

Четвёртое. Вирг. Я вспомнил, как он дёрнул Тарима за ворот. Как старейшина сжался. Девятая ступень, хозяин деревни, а перед проверяющим стал трусливее шалха. Это не уважение, а страх, животный, перед тем, кто сильнее.

Но зачем Виргу деревня? Зачем ему приезжать сюда чаще, чем должен? Он сам говорил, что торопится, что у него нет времени. Но каждый раз задерживается. Значит, их что-то связывает. Но что?

Эта мысль перевернула всё. Одно дело противостоять старейшине с девятой ступенью и его прихвостнями. Другое — человеку из города, со стадией Ростка. Если Вирг решит забрать меня или убить, Тарим не поможет и не помешает.

Я прикрыл глаза. Тепло от горошины не утихало. Зерно принимало его жадно, разрасталось, наливалось. Будь я наивным, подумал бы, что я особенный. Что во мне есть что-то такое, ради чего проверяющий из города тратит дорогие лекарства на мусор. Может, так и есть. Но это не причина для радости. Это причина, по которой меня держат на поводке.

Пятое. Чаша… Я видел. За три месяца и я поднялся с первой до пятой. У Эира восьмая, но он на ней полгода и он меня старше. У Лома шестая и тоже взрослее меня. У Сарда пятая, я догнал его за три месяца.

Улыбнулся и зажмурился. Всё… Всё, через что я прошёл, десятки раз, когда был на пороге смерти, все раны. Усталость и работа на пределе. Она дала результат, да такой, что обогнал почти всех по скорости.

В груди появилось странное чувство, это была… гордость. Будь родители рядом, они бы тоже испытали её. Закрыл глаза и позволил себе порадоваться тому, что я смог. Через десять пульсаций открыл глаза.

Но главное — не ступень. Кружки. Два из трёх светились ярко. Плотность и чистота. У Эира на восьмой они горели тускло. У меня на пятой — ярче, чем у него. Значит, мой путь правильный. Еда, созерцание, работа, тренировки. Баланс, о котором говорил трактат.

Третий кружок — устойчивость. Он едва теплился. Почти не горел. Это плохо. Вирг говорил, что от трёх характеристик зависит, каким станет зерно. Если слабое и гнилое, то на нём дальше не вырасти. Без устойчивости моя плотность и чистота однажды не удержатся. Как камень, который тяжёлый и гладкий, но не стоит на песке.

Что развивает устойчивость? В трактате об этом ничего не было. Или я пропустил, или там этого нет. Мне нужно понять самому.

И тут меня осенила мысль. А что, если главная преграда на пути возвышения в том, чтобы развить все характеристики зерна одновременно? Поэтому Лом застрял, да чего уж там — и Эир тоже. Прикрыл рот ладонью от этой догадки.

Тепло от пилюли пульсировало в животе. Зерно набирало силу с каждым ударом. Я переместил ладонь на живот и почувствовал жар сквозь ткань рубахи. Что если это отрава? Что если оно убьёт зерно? Нет. Мне бы стало хуже. А сейчас зерно насыщается. Это пища. Дорогая, мощная пища для зерна. И Вирг отдал её мне.

Такие вещи не дают просто так. Значит, я — часть какой-то сделки. Вирг вкладывает в меня, как охотник вкладывает в наживку. Вопрос: на какого зверя?

Мне нужно знать. Не догадки, не ощущения, а факты. Что именно они обсуждают за закрытыми дверями?

Голова болела, но терпимо. Мазь стянула рану, кровь больше не текла. Правая рука слушалась, хоть и плохо. Запястье опухло, но пальцы сгибались.

Поднялся. Подошёл к кадке, ещё раз плеснул воды на лицо. Холод привёл в чувство. Посмотрел на дверь.

Они сейчас вместе, может быть, даже у Тарима в доме. Вирг всегда ночует у него. Если я подберусь тихо, вдруг мне повезёт? И я не буду гадать, а узнаю правду.

Сделал шаг и остановился у двери. Если меня обнаружат, то… Ещё сильнее побьют? Нет, пока тут Вирг он этого не позволит. Нужно использовать эту возможность прямо сейчас.

Я надел куртку отца. Рукава привычно сползли на пальцы. Схватился за засов и приоткрыл, впуская щель света. Темнота. Обе луны ушли за облака. Хорошо.

Вышел. Прижался к стене дома. Глина тёплая от дневного жара, шершавая под пальцами. Двинулся вдоль стены, проверяя землю носком перед каждым шагом. Это уже привычка, тело делает само.

К дому Тарима я пошёл не от площади, а с другой стороны, через проулок между двумя пустыми домами. Тут реже ходят, меньше мусора на земле, меньше шансов наступить на что-то. Я прошёл мимо сарая, пригнулся у забора из кривых жердей. Остановился.

Слабый, желтоватый свет пробивался из окна дома Тарима. Оно было открыто, не полностью, но достаточно. Ночь душная, несмотря на ветер с руин. Приглушённые голоса. Именно то, что мне нужно.

Я опустился на корточки и подполз ближе, вжимаясь в тень у стены. Сел, прислонившись спиной к глине с камнями. Окно было прямо над головой. Голоса стали чётче.

— … от вас ещё в одну деревню идти, — говорил Вирг. Звон посуды, он пил что-то. — Что-то не густо у тебя с артефактами и ядрами.

— Уважаемый Вирг, — голос Тарима стал тоньше, заискивающим. — Сезон был тяжёлый, охота не задалась, звери мелкие…

— Мне плевать на твои оправдания. Плевать. Мне нужен результат. Если его не будет — я перестану помогать.

Тишина. Я слышал, как кто-то наливает воду. Шаги, лёгкие, женские. Жена Тарима. Я ни разу не слышал, чтобы она говорила.

— Всё будет, — выдавил Тарим. — Я обещаю. Охотники уже…

— Обещания. — Вирг хмыкнул. — Знаешь, сколько стоила пилюля, которую я скормил твоему пустому?

Холод в животе. Я прижал ладонь к земле, чтобы руки не дрожали.

— Это лекарство стоит больше, чем вся твоя деревня заработает за три месяца. А пришлось потратить, потому что ты, шалх безмозглый, решил его убить!

— Я не хотел… Я лишь…

— Ты мне всё возместишь, — голос Вирга стал тихим и от этого страшнее. — С процентами.

— Конечно, — торопливо ответил Тарим. — Я всё сделаю. Всё.

Пауза. Стук посуды. Вирг пил или ел. Я ждал, прижимая колени к груди и слушая собственное дыхание. Пульс бился в висках, там, где подсыхала кровь.

— Ты же знаешь, — сказал Вирг медленно, — что пустой должен быть в руинах.

— Да, — ответил Тарим. — Он ходит туда каждый день.

— Этого мало. Он должен быть там больше. Дольше. Глубже. — Вирг помолчал. — Благодаря тому, что я прочитал в древних трактатах, мы узнали, что звери, идущие по пути возвышения, следуют за ним. За пустым. Только в последние три месяца их почти не стало.

Я зажал рот ладонью.

Звери на пути возвышения следуют за пустым? За мной? Поэтому меня гнали в руины, поэтому заставляли работать там с рассвета до темноты? Не ради камней, они лишь повод. Настоящая причина — я приманка. Запах, след, что-то во мне тянет зверей возвышения из глубин к руинам. А там их уже ждут.

Пересохло во рту. Я сглотнул, и вкус пыли лёг на язык. Два года. Два года меня использовали, а я думал, что это наказание. Думал, что Тарим просто хочет сломать меня и заставить предать родителей. А он работал на Вирга. С самого начала.

«…но в последние три месяца их почти не стало». — прозвучали слова проверяющего в голове. Почему? Потому что я пробудил зерно. Перестал быть пустым. И звери перестали приходить.

— Что-то твой пацан делает не так, — сказал Вирг. — Следи за ним.

— Хорошо, — ответил Тарим. — Я был уверен, что он нашёл артефакт. Может, поэтому…

— Артефактов нет. Я проверил. Займись лучше охотой. Ядер в этот раз мало. Их не хватит даже на настойки для твоего сопляка.

Я закрыл глаза.

Настойки для сопляка? Эир! Его восьмая ступень, его сила, его уверенность. Это не он. Не небо, не талант, и не труд. Ему что-то дают для возвышения. Настойки…

Всё, что он из себя строит. Всё, чем хвастается. Каждый раз, когда бил меня и смотрел сверху вниз. Это была чужая сила. Купленная. Не честная…

Ярость поднялась из живота в горло. Горячая, кислая. Я вдавил зубы в нижнюю губу и ждал, пока схлынет. Не здесь. Не сейчас. Потом.

— Утром артефакт зарядится, и я пойду дальше, — сказал Вирг. — В следующий раз я жду больше.

Шаги к окну. Я вжался в стену, перестал дышать. Окно скрипнуло и закрылось. Голоса пропали.

Я просидел у стены ещё несколько десятков пульсаций. Ноги затекли, в онемевшей руке покалывало. Голова кружилась, но не от раны. От того, что я узнал. За один вечер мой мир перевернулся.

Поднялся. Медленно, держась за стену. Двинулся обратно тем же путём: проулок, забор, пустые дома. Проверяя каждый шаг. Деревня спала, ни звука, ни огня.

Дома закрыл дверь и засов. Сел на кровать. Три мысли. Всего три, но каждая тяжелее камня, который я таскаю в руинах.

Первая: теперь у меня два врага. Тот, кого я вижу каждый день и тот, кто приходит из города.

Вторая: пока они считают меня пустым — я жив. Если перестанут — труп.

Третья: значит, мне нужна не только сила. Мне нужна информация и время.

Пилюля, что мне дали, всё ещё работала. Тепло кружило внутри, зерно пульсировало мощно и ровно. Я лёг на спину и уставился в потолок. Трещины на глине расплывались перед глазами.

Сегодня я не пойду в руины.

Не спал. Лежал и смотрел, как темнота за окном медленно сереет. Голова гудела. Мысли возвращались к одному и тому же: пустой — приманка, Вирг — хозяин, Тарим — его раб. Эир — подделка. Я — наживка, которая перестала работать.

Тепло от пилюли угасло ближе к рассвету. Зерно успокоилось, но ощущалось иначе. Плотнее. Тяжелее. Как будто за одну ночь оно прибавило столько, сколько я набирал за недели созерцания.

Стук в дверь.

Я дёрнулся и сел. Сердце ухнуло в рёбра. За три месяца ко мне никто не приходил. Эир с Ломом отцепились после того, как я стал приносить норму. Остальным плевать. Марта больше не заходит, как и Айна.

Стук повторился, громче. Нетерпеливый.

Я встал, одёрнул рубаху, быстро пригладил волосы. Рана на затылке закрылась окончательно, мазь ещё держалась. Подошёл к двери и отодвинул засов.

Золтан. Лицо красное, дышал тяжело, будто шёл быстро. Палка за поясом, руки упёрты в бока.

— Из-за тебя, сопляка, я должен ходить! — рычал он. Слюна блеснула на губе. — Ты почему не в руинах, как обычно?

Я опустил глаза. Моргнул.

— Проспал, — выдавил первое, что пришло. — Голова болит, после…

— Голова у него болит! — Золтан ткнул пальцем мне в грудь. — Если сегодня не будет нормы, то всё тело у тебя будет болеть. Понял?

— Я сейчас, — метнулся к стене и схватил куртку отца с крюка. Накинул на плечи, привычно закатал рукава.

Золтан стоял в дверях и смотрел, как я собираюсь. Потом сказал:

— Пойдёшь дальше в руины.

Я замер с рукавом в пальцах.

— Дальше? — переспросил, не веря, что он сказал именно это.

— Дальше, — повторил Золтан. Голос стал жёстче. — Так решил Тарим. Ты его вчера разочаровал. Поэтому нужны камни из дальних руин. Те, что за поляной.

Те, что за поляной. Мои руины. Те, где я охотился по ночам. Где тайники с едой, где я выслеживал остроклюва. Тарим отправляет меня именно туда?

Совпадение? Нет. Он хочет, чтобы я был глубже. Вирг этого желает. Чтобы приманка ушла дальше в руины.

Я кивнул.

Вышли из дома. Утро было серым, оба солнца прятались за облаками. Холодный ветер дул с руин и тянул запах сырого камня. Я шёл за Золтаном, чуть отставая. Площадь была пуста. Чаши на камне не было.

Вспомнил слова Вирга, что утром артефакт зарядится. Он уже уехал и забрал чашу с собой. Поэтому её оставляли на камне? Выходит, наш камень как-то «заряжает» артефакт Вирга?

Я прошёл мимо, не замедлив шага. Золтан не оглядывался. Мы дошли до края деревни, до ворот. Золтан остановился. Я шагнул вперёд и замер.

Эир сидел слева от ворот, рядом Лом. Оба жевали лепёшки. Не спеша, лениво. Эир посмотрел на меня без улыбки и без злобы. Лом даже не поднял глаз, лишь откусил ещё кусок.

— Отныне, они с тобой будут ходить в руины, — сказал Золтан у меня за спиной. — Чтобы ты никуда не делся.

Эйр поднялся, отряхнул крошки с колена. Лом встал следом, дожёвывая на ходу. Ни слова, ни кривой ухмылки, ни тычка. Они стояли и ждали, когда я пойду.

Это было страшнее любых побоев. Моя ночная охота, мои тайники, мои маршруты, мои тренировки. Всё, что я строил три месяца, рухнуло за одно утро.

Я развернулся и пошёл к руинам. За спиной два комплекта шагов. Ровных и неторопливых.