Страницы шуршали под пальцами, пока я переворачивал их одну за другой. Свет от двух лун пробивался сквозь щели в заколоченном окне. Глаза уже привыкли к полумраку, строки расплывались только когда моргал слишком долго.

Айна за моей спиной сначала ворочалась. Матрас тихо скрипнул, солома шевельнулась.

Осталось только ровное дыхание. Едва слышное, как шорох песка за стеной.

Я же тонул в строках текста. Сидел, прислонившись спиной к стене рядом с кроватью, ноги вытянул вперёд. Трактат лежал на коленях, раскрытый посередине. Я вел пальцем по строкам, боясь упустить хоть слово.

«Зерно есть основа силы человека. Кто пробуждает зерно, должен укреплять тело, иначе сосуд разрушится изнутри…»

Перечитывал одно и то же предложение третий раз, четвёртый. Слова впечатывались в голову, оседали там тяжёлым грузом. Если не заниматься телом, то сосуд разрушится. Значит, тело может не выдержать зерно? Значит, нужно не только созерцать, но и есть, работать, укреплять мышцы?

Странное чувство шевельнулось в груди. Не зерно, а что-то другое. Айна не боялась прийти сюда, не отвернулась, когда я попросил трактат — дала. Рискнула семьёй и собой.

Моргнул, прогоняя мысли. Вернулся к тексту.

«Ступени зерна определяются способностью тела удерживать внутреннюю энергию. Чем плотнее зерно, тем больше энергии вмещает. Чем чище — тем лучше перерабатывает. Чем устойчивее — тем дольше держит форму под давлением».

Плотность, чистота, устойчивость. Три вещи. Как их проверить? Как узнать, правильно ли я расту?

В трактате дальше шло: «Проверка ступени доступна только через артефакты или касанием сильного возвышающегося».

Артефактов у меня нет. Сильных возвышающихся, готовых терпеть существование моего зерна, тоже не видно.

Тупик?

Перелистнул страницу. Бумага хрустнула тихо. Звук показался оглушительным. Я перестал дышать, вслушиваясь в тишину.

«Энергия мира распределена неравномерно. В городах, где стоят школы и есть артефакты, её концентрация выше. В особых местах — родниках силы, древних руинах, местах сражений — ещё выше».

Вот оно! Вот почему в деревне так мало кто дорастает до десятой ступени. Энергии не хватает. Все тянут из одного источника — воздуха, земли, воды. А этот источник скудный.

Звери, что пошли по пути возвышения… У них энергия концентрированная, сжатая в плоти и ядрах. Оказывается, у них тоже есть ранги. Но про них в трактате ничего не сказано.

Что же выходит? Все деревни, что разбросаны вокруг руин, в том числе и наша. Одни — таскают камни, жуют лепёшки из грым-травы. Пьют бульон из горького корня. И упираются в потолок на четвёртой, шестой, девятой ступени. Только у охотников есть шанс забраться куда-то выше.

Я сжал край страницы сильнее. Бумага помялась под пальцами.

Значит, для меня охота — это единственный способ расти. Охотники… Мысль ударила как палка Золтана по голове. Раньше ими мог стать любой, кто доказывал свою силу и пользу деревне. Теперь же Тарим решает, кто из детей получит право вступить на этот путь.

— Шалх… — прошептал я тихо. — Он решает, кто возвысится. А кто сгниёт внизу.

Остаётся только последняя традиция, с которой он пытается бороться. Если уйти в руины одному и принести большую тушу зверя для всех, то тогда уже охотники будут решать, станешь ты одним из них или нет.

Вернулся к трактату. Нашёл место, где остановился.

«Зерно есть источник давления. Тело есть сосуд сдерживания. Чем выше ступень, тем сильнее давление зерна. Если плоть рыхлая и лишена запаса прочности, зерно, лишённое опоры, начинает восполнять дефицит за счёт плоти. Закон Равновесия: сила зерна не должна превышать плотность тела. Иначе — распад».

Живот свело. Холод пополз по спине, будто кто-то провёл ладонью между лопаток.

Так вот оно что… В руинах я думал, что зерно просто голодное. Что оно «съест» меня, если я не поем. Если не дам ему достаточно пищи.

А тут написано иначе. Оно не ест, а давит.

Ксур говорил: «Не перегружайте». Я думал — про работу. Про камни. Про усталость. А он, выходит, говорил про равновесие.

Камни… Они не просто забирают силы. Они делают меня плотнее. Делают сосуд крепче. Мышцы, кости, связки — всё становится жёстче, устойчивее.

Значит, таская тяжести, я не просто выматываюсь. Я готовлю тело к давлению зерна. Созерцание — это способность тела пропускать энергию неба в зерно и питать его. Без этого невозможно возвышение.

Если добавить к этому еду… Чтобы было из чего строить плоть и ещё созерцание, чтобы зерно тянуло энергию правильно… Тогда оно не будет разрывать меня изнутри. Тогда я смогу удерживать давление.

И тогда… Те, кто привык бить меня, просто не поймут, что случилось, когда я отвечу.

Я закрыл глаза и попробовал вдохнуть так, как было написано в трактате. Специальная техника для созерцания. Хотя этот ритм я знал и раньше от родителей и даже пробовал. Нужно проверить ещё раз. Медленно. Глубоко. До тупой боли в груди.

На вдохе зерно откликнулось — коротко, резко, как удар сердца. Тепло поднялось от живота к рёбрам, разлилось под кожей.

Я задержал дыхание… и тут же почувствовал, что мешает.

Голод.

Одного шмыга слишком мало, чтобы двигаться дальше. Энергии не на что лечь, не за что зацепиться. Тело пустое.

На выдохе всё распалось. Тепло ушло, словно его и не было. Осталась только сухость во рту и слабый зуд в мышцах, будто их тянули изнутри тонкими нитями.

Еда укрепляет тело. Созерцание питает зерно. Работа связывает их вместе. Если убрать хоть одно — всё рушится.

Я попробовал сформулировать это для себя чётче, чтобы не забыть.

Без еды — зерно пульсирует слабее, тело дрожит, энергия мира не удерживается, созерцание рассыпается. Вывод — пустое тело не удержит силу.

Только еда, без созерцания: тело крепнет, но зерно не уплотняется, перехода на следующую ступень нет. Вывод — есть мясо, ещё не значит расти.

Только созерцание, без еды: зерно активируется, тело не выдерживает, начинается боль, перегрев, истощение. Вывод — сосуд треснет раньше, чем наполнится.

Я кивнул сам себе.

Всё связано. Убери одно — остальное перестаёт работать.

Перелистнул ещё одну страницу. Нашёл! Подробное описание того, что нужно делать.

«Способы созерцания различаются в зависимости от школы и наставника. Базовый и самый простой метод — дыхание и концентрация. Практикующий вдыхает медленно, задерживает дыхание, представляя, как энергия мира входит в тело через кожу, течёт по мышцам, оседает в зерне. Выдыхает медленно, выпуская отработанное. Цикл повторяется до тех пор, пока зерно не насытится».

Решил снова проверить. Поднялся на колено и зерно будто оглохло. Сделал шаг к очагу. Пульсация сбилась, превратилась в рваный стук. Я остановился. Вернул дыхание. Сел обратно и тепло снова нашло дорогу внутрь.

Дело во мне, в моём сосуде. Когда я что-то делаю — у меня ничего не выходит. Но если не двигаюсь, кажется, что-то получается. Вот только, спокойствия у меня не будет: работа, охота, руины. Нужен способ созерцать в движении. Иначе зерно сожрёт меня.

Ещё одна проблема, у меня не получается представить эту саму энергию мира или неба. Как бы я ни сидел и ни представлял, ничего не получалось. У меня с этим проблемы с самого детства, никогда не умел ничего представлять.

Сидел, морщил лоб. Пробовал снова и снова, но, кроме того, что начало тянуть в висках, ничего не получил.

Стук.

Голова дёрнулась вверх. Звук был чужим, слишком резким для ветра. Прислушался. Тишина. Только скрипит снаружи, от того что песок несёт по стенам.

Показалось?

Стук. На этот раз громче. Чётче.

Пальцы одеревенели. Трактат чуть не выскользнул из рук. Поймал его, прижал к груди. Реальный стук, не ветер, не показалось.

Только сейчас я пришёл в себя, огляделся. Айна сопела на моей кровати. Свернулась на боку, подтянув колени, одну руку подложила под щёку. Коса распустилась, светлые волосы разметались по соломенной подушке.

Айна у меня дома. Ночью. Девчонка. Я — парень. Пустой. Сын воров.

Если кто-то увидит…

Живот скрутило так, что пришлось согнуться. Руки задрожали. Трактат выскользнул из пальцев, упал на колени. Кто это: Марта? Её отец? Тарим?

В голове только одно: нужно, чтобы у Айны не было проблем. Не важно, что будет со мной. Главное, чтобы её не наказали.

Наклонился к ней, руки дрожали, пальцы плохо слушались. Приподнял её ладонь — тёплая, расслабленная, пальцы чуть согнуты. Подсунул трактат под руку. Прижал её пальцы к обложке. Пусть думают, что она сама читала и уснула с книгой.

Стук повторился. Громче. Настойчивее.

Ладони стали мокрыми, скользкими. Я вытер их о штаны и поморщился от боли. Кожа мгновенно покрылась испариной снова. Взгляд зацепился за узелок Марты, где лежала лечебная мазь. Её не должны найти здесь.

Вскочил. Ноги затекли от долгого сидения, левая подкосилась, пришлось схватиться за стену. От резкого движения перед глазами поплыли тёмные пятна.

Бросился к очагу, схватив на ходу узелок Марты. Сунул его поглубже в очаг, между старых камней, туда, куда никто не полезет. Руки испачкались в саже. Пальцы стали чёрными.

Стук стал ещё громче. Я заставил себя сделать шаг. Потом второй. Споткнулся о край кровати и чуть не упал. Поймал равновесие. Смотрел лишь на дверь. Тук. Тук. Тук.

Остановился у двери. Холодная скоба засова обожгла влажную ладонь.

Дёрнул на себя.

Дверь открылась.

На пороге стояла Марта.

Губы сжаты в тонкую линию. Глаза узкие, холодные. Коса перекинута через плечо, концы растрепались, будто она бежала. На ней старая тёмная накидка, края измазаны грязью и пылью.

За её спиной — мужчина. Силар её муж. Он шагнул вперёд, заслоняя собой проём. Выше меня на три головы, грудь бочкой. В руке копьё с наконечником. Он смотрел на меня сверху вниз. Взгляд тяжёлый. Не злой — хуже. Пустой. Будто я для него просто камень на дороге или шмыг. Силар шагнул ещё, ладонь легла мне на грудь. Толкнул.

Я даже не понял сразу, что произошло. Просто мир качнулся назад. Ноги оторвались от земли. Полетел. Спина ударилась о глиняный пол. Воздух выбило из лёгких. Голова стукнулась затылком. Звон в ушах, яркие вспышки перед глазами.

Лежал. Грудь сжало, будто кто-то наступил сверху.

Силар вошёл внутрь, Марта следом. Дверь захлопнулась за ними. Я медленно сел. Спина заныла, затылок пульсировал. Смотрел на них снизу вверх.

Марта обвела взглядом дом. Стены. Очаг. Стол. Остановилась на кровати.

Женщина устало выдохнула. Плечи опустились. Напряжение, что держало её всю, чуть спало. Она прикрыла глаза на мгновение, провела ладонью по лицу.

Потом повернулась к мужу.

— Силар, — бросила она ему в спину.

Голос тихий, но жёсткий.

Он обернулся и посмотрел на неё. Челюсть напряглась, ноздри раздулись. Запах, я его только сейчас почувствовал. Тяжёлый, сладковатый, приторный. Мирт — он пил.

— Не трогай парня.

Силар уставился на жену. Молчал. Кулаки сжались, копьё дрогнуло в руке.

— Ты его защищаешь? — процедил он сквозь зубы.

Голос низкий, хриплый.

— Тебе мало проблем от его родителей?

Он шагнул к Марте, остановился в шаге от неё.

— Хочешь, чтобы их проклятие пало на мой дом? На мою дочь?

Марта не отступила, а наоборот — шагнула вперёд. Встала почти вплотную.

Силар замер, а потом подался на полшага назад.

— Я не его защищаю, — сказала медленно Марта. — Я лишь говорю тебе: хочешь показать силу — покажи на охоте. Или перед Таримом, когда он обделяет нас мясом, когда забирает лучшие куски себе и своим.

Силар замер.

Я сидел на полу и не понимал, что происходит. Почему Марта так говорит с мужем? Почему охотник позволяет ей с собой так говорить? Он её боится?

— Женщина… — голос Силара задрожал. — Как ты… как ты смеешь…

— Дочь, забери, — оборвала его Марта и махнула рукой, указывая на кровать. — Отнеси её в дом, да так, чтобы никто не увидел, чтобы ничьи языки не чесались завтра.

Тишина.

Силар смотрел на жену и тяжело дышал.

— Это всё ты… — бросил он мне, резко развернулся и подошёл к кровати. Наклонился. Подхватил Айну на руки — легко, одним движением, будто она ничего не весила.

Девчонка вздохнула сквозь сон, повернула голову и прижалась лицом к его плечу. Ресницы дрогнули, но глаза не открылись. Трактат выскользнул из-под её руки. Упал на кровать. Силар остановился, посмотрел вниз. Подобрал книжку свободной рукой. Сунул за пояс, между ремнём и рубахой.

Развернулся и направился к двери, толкнул её ногой. Вышел.

Холодный ветер ворвался внутрь. Принёс запах ночи — песка, сухой травы, дыма от чужих очагов.

Марта закрыла глаза и стояла так какое-то время. Губы шевелились, но слова не шли, она что-то шептала. Выдохнула и подошла ближе. Наклонилась. Посмотрела на меня сверху вниз.

Я сидел и ждал.

Женщина схватила меня за лицо и покрутила, потом её пальцы легли на мои рёбра, от чего я дёрнулся. Она устало покачала головой.

— Мелкие шаллы, — процедила она сквозь зубы.

Выпрямилась и направилась к выходу. Остановилась у порога, рука легла на дверной косяк. Обернулась.

— Я уважала твою мать, — сказала она.

Голос стал тише, мягче.

— Она была честной, сильной. И держала слово. Если бы не она тогда…

Пауза. Марта смотрела мне в глаза. Искала что-то.

— Каждая мать обязана защищать своё дитя. Я тоже мать.

Ещё одна пауза, но в этот раз дольше.

— Больше не подходи к Айне. Никогда.

Голос стал жёстче, холоднее.

— Это была моя ошибка. Отправить её сюда? Знаю же, какая она. Сама виновата.

Марта сплюнула на порог.

— Пожалела тебя. Дура. В следующий раз он войдёт один.

Дверь хлопнула. Ещё несколько пульсаций, просто сидел, будто меня прижали к полу. Слушал, как уходит тяжёлый шаг Силара, как быстро-быстро стучат по земле лёгкие шаги Марты.

Тишина вернулась резко. Слишком резко.

Я заставил себя подняться. Тело было ватным, чужим. Ступни, казалось, примёрзли к полу.

Подошёл к двери, толкнул засов. Дерево заскрипело, встало на место с глухим стуком. Прислонился лбом к доскам. И тут ноги, наконец, сдались. Я медленно сполз по двери на глиняный пол. Меня затрясло. Крупно, всем телом — так, что зубы лязгнули.

Только сейчас до меня по-настоящему дошло, насколько близко стояла смерть. Напряжение схлынуло, оставив после себя ледяной пот и животный ужас. Внутри ещё жил удар Силара, грудь помнила тяжесть его ладони, а сердце колотилось так дико, что заглушало пульсацию зерна.

Если бы он решил, что я тронул Айну, я бы уже лежал со сломанной шеей. Одно движение его ручищ — и конец. Мне снова помогла Марта. Сегодня повезло, а что будет завтра? Мне чётко дали понять, что в другой раз говорить со мной будет Силар.

Теперь я понял. Марте приходится помогать мне из-за чувств к матери, но она не хочет этого. И судя по тому, как она на меня смотрела… Эта помощь была последней.

Взгляд скользнул к доскам на окне. Через несколько часов — работа. Потом — охота. Потом — руины. Между ними — созерцание. А перед этим…

Шагнул к кадке с водой. Наклонился. Зачерпнул пригоршню и плеснул на лицо.

Холод обжёг кожу и прогнал остатки страха. Капли стекли по щекам, подбородку. Ещё раз. Вода стекла по шее, забралась под ворот рубахи. Вытерся рукавом.

Пальцы… Они горели. Волдыри вспыхнули, кожа натянулась, готовая лопнуть.

Мазь!

Подошёл к очагу, запустил руку между камней. Нащупал баночку и вытащил. Пробка открылась с тихим щелчком. Зачерпнул пальцем густую и липкую мазь. Нанёс на ладони, размазал по волдырям. Холодок прошёлся по коже. Пульсация затихла. Боль отступила на второй план.

Намазал раны на голове. Шишки от ударов Золтана налились тяжёлым жаром. Мазь обожгла, потом стало легче. Перешёл к бокам, синяки уже почернели, кожа натянулась. Потом спина, дотянулся, насколько смог.

Посмотрел в баночку, осталось меньше половины. Нужно беречь. Закрыл крышку и спрятал баночку обратно в очаг. Сел на кровать, солома ещё хранила тепло от тела Айны. Запах трав от её волос остался на подушке.

Закрыл глаза. Трактат. Всё, что я успел прочитать, ещё звучало в голове. Слова. Правила. Законы пути.

После десятой ступени идёт новая стадия. Зерно — только начало. За ним росток. Он пустит корни в теле и закрепится навсегда, а делают это в школах, что находятся в городе Воронье крыло. Там наставники, артефакты и особые места с высокой концентрацией энергии.

Открыл глаза и посмотрел на свои руки. Мазь блестела на коже. Пальцы дрожали чуть. От усталости? Или от понимания? Теперь я знаю, что делать.

Встал, подошёл к окну. Посмотрел в щель между досками. Ночь, две луны висели высоко. Ветер гнал песок по улицам деревни, поднимал пыль и завывал между домами.

Пора.

Снял куртку с крюка, накинул на плечи. Рукава снова упали до кончиков пальцев. Закатал их дважды. Дыра от удара Золтана зияла сбоку. Обмотал руки тряпками. Теми, что сделал из узелка Марты. Ткань пропиталась мазью, жирная, скользкая. Завязал узлы зубами, достаточно туго, чтобы не сползли. Подошёл к двери и толкнул засов. Дерево скрипнуло, но не громко. Приоткрыл дверь, холод ударил в лицо.

Выглянул наружу. Пусто. Шагнул за порог. Закрыл тихо и осторожно за собой дверь. Пошёл вдоль стен, прижимался к глине. Шаги мягкие, на носках. Песок скрипел под сапогами — тихо, почти неслышно.

Дома спали, окна темные, двери закрыты, ни огня, ни света. Прошёл мимо колодца, мимо кузни. Дым из трубы уже не шёл, очаг Ксура потух.

Впереди чернели высокие массивные ворота. Деревянные брёвна, связанные верёвками и железными скобами, были закрыты на толстый засов.

Рядом с воротами — стража. Двое мужчин с копьями в руках. Стоят, прислонившись к стене. Один зевнул так широко, будто хотел проглотить ночь. Я дождался, пока копьё снова упрётся в землю. Голова склонилась на грудь. Копьё чуть наклонилось в сторону, глаза закрылись.

Второй сидел на земле, спиной к стене. Ноги вытянуты вперёд, руки на коленях. Голова откинута назад.

Клюют носом и почти спят. Не шуметь. Не торопиться. Дышать через нос. Если один из них поднимет голову — я уже не успею объяснить, что тут делаю.

Шагнул. Песок под сапогом предательски хрустнул. У ворот один из стражников шевельнул плечом, будто во сне отмахнулся от мухи. Я не дышал, пока его копьё снова не стукнуло в землю.

Обошёл их на цыпочках стороной. Крался между домами, держался в тени. Луны светили ярко, но тени здесь глубокие, густые.

— Долго ты будешь пить! — услышал громкий женский голос. — Ты либо пропадаешь на охоте, либо сидишь и пьёшь. Сыну нужен отец, учи его, а то ты хочешь, чтобы он как этот пустой всю жизнь камни таскал?

— Я… — ответил мужской голос устало.

Вжался в глину, стараясь стать тенью. Контролировал дыхание. Кто это? Почему они тут и так поздно?

— Пошли! — повысила голос женщина. — Больше никакого мирта!

Продолжил считать пульсации, сливаясь со стеной и стараясь не двигаться. Когда убедился, что звуки пропали, выпрямился. Тело дрожало от напряжения. Пришлось постоять, чтобы мышцы расслабились.

Оказался рядом с нужным местом, что знают все мальчишки в деревне. Стена здесь старая, ветхая, глина осыпалась большими кусками. Камни торчали наружу, как зубы. Ухватился за выступ и подтянулся. Руки горели даже сквозь мазь и тряпки, но держали. Ноги упёрлись в трещину, нашли опору. Полез выше.

Мышцы напряглись, дыхание участилось. Зерно откликнулось пульсацией — короткой, сильной, будто подбадривало.

Добрался до верха, перевалился через край. Сел на стену. Ноги свесил вниз, в сторону руин.

Сосредоточился, напряг все мышцы, готовясь к прыжку и оттолкнулся. Падение. Не успел сгруппироваться и приземлился на пятки. Боль тут же прострелила спину, дыхание перехватило. Оглянулся, чтобы проверить, что никто не заметил. Тихо, не слышно, чтобы мужики проснулись.

Медленно и аккуратно выдохнул. Это мой первый раз, когда я вышел из деревни так поздно.

Руины ночью — другие, совсем не такие, как днём. Днём они мёртвые. Пыль. Камни. Тишина. Ночью, словно живые. Тени движутся, звуки повсюду.

Шорохи, писк, царапанье когтей по камню. Где-то вдалеке вой — протяжный, тонкий, злой.

Иглоспин? Или что-то хуже? А ведь я рядом с воротами, а что там дальше?.. Об этом не хотелось думать. Снова кто-то завыл. Внутри всё сжалось, требуя бежать обратно, в тепло, домой. Но я остался. Не сейчас, не после того, что прочитал.

— Пора поработать, — сказал вслух. — Или зерно сожрёт меня.

Голос прозвучал тихо, глухо, словно руины поглотили его.

Шагнул вперёд. В темноту. В камни. В ночь.