1989 год. Мне двенадцать. Я протирал пыль мокрой тряпкой – это была одна из моих домашних обязанностей. И протер включенный телевизор – старый советский, огромный, квадратный, в лакированном деревянном кожухе. Телевизор я включил, чтобы было не так скучно убираться, а тряпку не отжал, потому что поленился. Мокрой тряпкой пыль вытирать гораздо быстрее и веселее – это любой советский мальчишка знает. Вода растекается в озерца и реки, а потом ты все меняешь движением руки. Задумавшись, я начал протирать телевизор. Вода протекла сзади сквозь дырки в пластиковом кожухе. Телевизор так смешно хлопнул и – помер.

И все бы ничего, но позже оказалось, что я сам себя наказал больнее, чем родители.

В это время как раз по телевидению шли «Вокруг света» с фрагментами «Боевых искусств Шаолиня». И я пропустил две недели! Эта была чудовищная боль. В первый раз, когда началась передача, я лег в своей комнате, лицом вниз, и мучительно переживал, что где-то далеко монахи Шаолиня быстро-быстро бьют ногами и руками злых китайских солдат, а я этого не увижу.

Когда на следующий день Андрюха Башкирцев спросил меня, почему я не пришел смотреть телек к нему, я только пожал плечами. Я и сам не знал, откуда это странное чувство. Если бы наш телевизор работал, я бы легко пришел к Андрюхе смотреть «Шаолинь», а так – словно я явился к другу с корыстной целью. Это было бы нечестно. Хотя и глупо, конечно.

На следующей неделе я ходил к Ярику смотреть, а потом отец принес маленький черно-белый телевизор. И пару эпизодов я видел черно-белыми. А потом я уехал к деду на лето. И там все было в цвете. Лето на Урале цвело и пахло и взрывалось фейерверками – безо всякого телевидения. Ну и телевизор у бабки с дедом был цветной, я тщательно отжимал тряпку и выключал телевизор из сети, прежде чем вытереть с него пыль.

И конечно, мы с Максей и Жданчиком смотрели феерическую двадцатиминутную финальную битву кунг-фу Шаолиня против кунг-фу злых императорских солдат.

Круче этой сцены, кажется, я ничего в жизни не видел. Честное слово.

Когда лето закончилось и я вернулся в Вартовск, телевизор снова оказался на своем месте в гостиной. Он был тот же самый, в лакированном деревянном кожухе. Он вернулся после ремонта с несколькими лишними проводками и уродливой внешней платой. Он напоминал человека, который долго лежал в больнице с серьезной болезнью, почти умер, но выкарабкался, а теперь вернулся домой – похудевший и словно истончившийся, постаревший, и вот он сидит в гостиной и сам себе еще не верит, что все закончилось. Я дома, думал телевизор, наверное. Дома, дома. А вот и этот мальчишка…

Кажется, я даже почувствовал некоторую вину перед ним.

Я был чудовищно здоровый, загорелый, нагулявшийся и накупавшийся досыта, с исцарапанными коленками и руками, я пах малиновым вареньем, лопухами, зеленкой, крапивой, и соком пиканов, и томительным ароматом прогретой уральским солнцем гладкой мальчишеской кожи. Мои волосы выгорели и отросли, и, кажется, за них цеплялись еще остатки репейника. Я белозубо смеялся и пугал маму мощнейшим уральским говором.

А у него были провалившиеся, ослабевшие глаза чудом выжившего.

В общем, я тихо вышел из гостиной.

Через пару лет отец съездил в Венгрию по путевке и привез оттуда японский телевизор «Акай» с пультом управления. Моя младшая сестра Татьяна обкусала на пульте все кнопки, но он все равно продолжал работать. Он был модный и современный, с яркой до боли картинкой.

А деревянного старика, который работал все хуже и слабее и еле дышал, увезли в гараж. Вместе со стопками «Техники молодежи» и «Моделиста-конструктора», «Работницы-крестьянки», «За рулем» и «Радио», проигрывателем пластинок, детскими игрушками и сотнями моих и Татьяниных поделок, рисунков и школьных тетрадей.

Однажды зимой в гараже над нашим (это был двухэтажный ведомственный гараж) прорвало трубу с горячей водой. Кипяток залил наш гараж доверху. И все погибло.