В театре было шумно, душно и суетно. Пустили их без всяких вопросов, стоило Пушкину показать какую-то бумагу на входе. Ложа оказалась третьей по счёту с правой стороны от сцены. Бархатные сиденья были потёртыми, бахрома на тяжёлых портьерах обтрёпанной.

– Зато это самый доступный для горожан театр, – пояснил Пушкин, видя, как придирчиво Катя осматривает ложу и весь зал. – И комедии здесь всегда весёлые, а серьёзного тут почти не ставят.

Ребята с интересом рассматривали публику. Дамы в вечерних туалетах обмахивались веерами, спасаясь от духоты. Все друг с другом переговаривались, обменивались любезностями. Гул стоял невообразимый. Складывалось впечатление, что это клуб по интересам, и люди пришли сюда обменяться сплетнями и новостями. Хотя… не было же раньше соцсетей, где-то надо было общаться. Почему бы и не в театре?

Представление началось, но зрители всё так же болтали друг с другом, разве что чуть потише. Суть пьесы Катя не улавливала, какие-то семейные дела. Но Пушкин следил внимательно и даже что-то записывал в свой блокнот.

Дверь в ложу отворилась, кто-то вошёл, приблизился к Пушкину и положил руку ему на плечо. Тот резко обернулся.

– А, Жано! Проходи.

– Мне надо с тобой поговорить. Прямо сейчас.

Они вышли, Катя тревожно посмотрела на друзей. Денис поднялся и знаком показал, что пойдёт один. Пришлось согласиться, что вываливаться толпой будет подозрительно. Катя пыталась вникнуть в сюжет, и вроде у неё стало получаться иногда даже было смешно. Антон же задумался о чём-то своём.

Денис вышел в холл, прислушался. Слева доносились голоса, и он пошёл на звук.

– Саша, наш Кюхля сошёл с ума. Я завтра же поговорю с ним. Пусть откажется от этой глупой затеи.

– Неужели ты думаешь, что я не приму вызов? Чтобы все посчитали меня трусом?

– Но стреляться с Кюхлей… Вы же друзья!

– Ничего. Как-нибудь всё устроится. Не понимаю, чего он так взбесился?

– Ты годами дразнил его и спрашиваешь почему? Да твоя эпиграмма уже по всему Петербургу разошлась. Все повторяют эти строчки. Конечно, Виля взбешен.

– Ну, это как-то само получилось, – Пушкин засмеялся. – Я спросил у Жуковского[18], почему он не пришёл на вечер к Гладкову, а тот сказал, что к нему заявился Кюхля и никак не хотел уходить, к тому же слуга нечаянно запер дверь, а Василий Андреевич так объелся, что чуть не помер. Да этот стих сам родился:

– процитировал он и засмеялся.

– Вот тебе смешно, – укорил его собеседник, – а если вы убьёте друг друга? Вдруг ты убьёшь нашего славного Кюхлю?

– Или он меня. Слушай, я верю в рок. Всё будет хорошо. Надо найти секундантов. Будешь моим? А Дельвига попросим быть секундантом Вили. Он не откажется. Они хорошо ладят. Завтра у нас заседание «Зелёной лампы», Дельвиг обещал быть. Там и поговорю с ним. Ещё надо выбрать место и время поединка.

– Ты доиграешься, Саша. Разве можно так беспечно относиться к своей жизни?

Денис еле успел спрятаться за одну из колонн, когда мимо прошли Пушкин и его спутник, в котором он узнал Пущина. За их спинами качнулась тяжёлая портьера, словно кто-то стоял там только что, но никого увидеть Денису не удалось, и он решил, что это сквозняк.

Не успел он сделать и шагу, как на плечо ему опустилась рука. Денис вздрогнул. Пущин! Тот смотрел с подозрительным прищуром.

– Вам не говорили, молодой человек, что подслушивать чужие разговоры – это mauvais ton?[19]

– Чего? – Денис не понял фразу на иностранном языке, но догадался о причине недовольства Пущина. – И ничего я не подслушивал. Нужно мне больно!

Пущин отступил на шаг, кинул взгляд на мундир Дениса, и глаза его снова подозрительно сузились.

– А ведь я уже видел вас. На Фонтанке. Двое гимназистов и девица глазели на меня и моего приятеля.

– Мы приходили к Пушкину, – признался Денис, – но его не оказалось дома, мы стояли и думали, где нам его искать.

– Да, и теперь вы вместе с ним в театре. Вы что, давно знакомы?

Денис уже не знал, куда деваться от подозрительных вопросов.

– Нет, но сестра любит его стихи, а Антон сам сочиняет. Вот и хотели увидеть знаменитость. Нельзя, что ли?

– О, вы дерзите? Наверное, вам часто достаётся от ваших учителей. У вас в гимназии применяют порку?

– Чего? – вытаращился Денис и неуверенно помотал головой. – Нет, у нас эта, как его… прогрессивная школа, то есть гимназия.

– Надо же! – Пущин засмеялся. – Хорошо. Позвольте представиться. Иван Иванович Пущин, прапорщик лейб-гвардии Конной артиллерии. С кем имею честь говорить?

– Денис. То есть Денис Васильевич Крутов. Мы с братом учимся в гимназии, а сестра вот приехала, и мы её это…

– Сопровождаете? – подсказал собеседник. Денис кивнул. – Вот что, – Пущин схватил его за плечо. – Вы ничего не слышали, ясно? Надеюсь, такое понятие, как честь, вам знакомо? Вы можете навлечь неприятности на любимого поэта вашей сестры и других людей тоже.

– Я понимаю. Мы понимаем. Мы никому, честное-пречестное.

– Ладно, идёмте, а то скоро и спектакль кончится.

Они вернулись в ложу. Пушкин, перевесившись через ограждение, махал кому-то рукой в партере.

Липранди беседовал с Катей.

– Как вам спектакль?

– Кажется, что он никого особо не интересует, – вздохнула она. – Все пришли, чтобы поболтать и покрасоваться.

– А в Нижнем Новгороде в театры ходят не за тем?

С ответом Катя сперва растерялась, но быстро нашлась:

– А дома я не ходила по театрам.

– Вас не пускали родители? – улыбнулся Липранди.

– Вообще-то я уже вполне самостоятельный человек, сама могу решать, куда ходить и что делать. Просто были другие интересы. Напрасно вы думаете, что все подростки только и делают, что ерундой занимаются.

– Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait[20], – пробормотал он в ответ.

Катя захлопала глазами, Липранди сказал ещё какую-то фразу, но она лишь улыбнулась в ответ.

– И чем же вы увлечены? Изучаете языки или рисование?

– Да. Английский, – Катя обрадовалась, что сможет показать себя с не самой плохой стороны, а то этот подполковник ещё решит, что она неуч какой-то.

– Oh, do you speak English? – спросил он, и Катя с готовностью ответила.

Пушкин обернулся к ним и уставился в удивлении.

– О, сударыня, да вы полиглот?

– Вовсе нет. Я пока учу только английский, а ещё… – Катя чуть было не сказала, что хочет вести блог, но прикусила язык. – Пытаюсь писать, – неуверенно сказал она.

– Неужто прозу, не стихи? Что ж, – Пушкин поднял глаза к потолку, – в России пока не было женщин-писателей, кроме, пожалуй, Екатерины Великой, но это, скорее, исключение.

– Это пока, – не удержалась Катя. – А вот я уверяю вас, что они будут, и будет их много.

– Катюха, – Антон ткнул её в бок и сделал страшные глаза.

Девочка умолкла. Кажется, она увлеклась – надо быть осторожнее.

– А вы, молодой человек, – теперь Липранди обратил внимание на Антона, – вы же стихи пишете, потому и жаждали знакомства с Александром Сергеевичем?

Теперь пришла очередь Антона выкручиваться и мямлить:

– Ну, я не считаю себя поэтом. Так, балуюсь иногда.

– О, я бы попросил вас прочитать что-нибудь, но увы, спектакль кончается. А давайте, вы завтра придёте на наше собрание? Театральная, дом 8, квартира Всеволожского. Буду ждать. И вас, господин подполковник, тоже.

Липранди кивнул и встал. В зале раздались хлопки, артисты вышли на поклон. К удивлению ребят, на сцену летели букеты. Странно, ведь казалось, что никто особо и не смотрел представление. Всё же театр в эту эпоху – весьма странное место.

Они пошли на выход. Перед подъездом сновали коляски, кареты и пролётки. Извозчики подхватывали публику и уносили её в темноту, разбавленную редким светом уличных фонарей.

– Вас подвезти, молодые люди? – спросил Липранди.

Все дружно замотали головой.

– Нет, мы сами, – поспешили они отказаться.

– Так не забудьте, завтра в три часа дня жду вас у Всеволожского! – крикнул Пушкин, садясь в коляску вдвоем с Пущиным.

Друзья поспешили прочь от театра, пока не оказались в отдалении и вне света фонарей.

– Уф! – Антон вытер воображаемый пот со лба. – Что там показывает наш сигнализатор?

– Пока семьдесят, – вздохнула Катя. – Не особо мы продвинулись, как считаете?

– Но всё же не 100.

– Давайте, вызовем Тролля и обсудим всё с ним, может, он нам что-то подскажет.

Все согласно кивнули. Денис вытащил свой брелок и нажал пальцем три раза. Несколько секунд, показавшихся очень длинными, ничего не происходило. А потом воздух вокруг загустел, сформировался в туманное облако и перед ними бесшумно раскрылся прямоугольный проём. Выдохнув с облегчением, они заскочили внутрь.

Туман на площади, почти невидимый в темноте, развеялся. От фонаря отделилась тень. Прохор подбежал к тому месту, где только что стояли трое, а теперь не было ни души. Он повертелся, пробежался взад-вперёд, понял, что тех, за кем он следил весь день, нигде нет, и быстро пошёл прочь, потом побежал. Впервые ему стало не по себе. Ещё он подумал, что Ефимов же ни за что не поверит, что они пропали, будто их черти утащили. А может, и правда черти? Кто их знает, этих странных, весьма странных, судя по их речам, подростков.