Современное искусство – это отражение времени, передающее самые актуальные идеи и тренды. Недавно в Нью-Йорке в галерее «Грей Арт» прошла вторая персональная выставка художницы Эмили Грин под поэтичным названием «Возрождение», которая вызвала немалый интерес и стала предметом для обсуждения широкой публики. Критики отмечают, что со времен первой сольной экспозиции мисс Грин сильно выросла творчески и стилистически, работы стали глубже, свет – ярче. А рядовые посетители рассказывают, что картины заставили их задуматься, переоценить жизнь и понять что-то новое о себе и мире.

Разумеется, «Стиль Сиэтла» не мог остаться в стороне. Наш журнал побеседовал с известной художницей. И хотя мы планировали сосредоточиться на выставке и представленных там работах, Эмили настояла, что сначала имеет смысл поговорить о более глубоких личных темах, которые, по ее мнению, являются ключом к пониманию ее творчества. Об этом – далее в интервью, с любовью собранном и записанном для вас Элизабет Фидельман.

СС: Итак, Эмили, что вы имели в виду?

ЭГ: Два года назад, на следующий день после моей первой сольной выставки, трагически погиб мой жених, Джастин Лейк. Пережить это было непросто. Я замкнулась в себе, перестала творить. У меня больше не получалось, как прежде, рисовать светлые, яркие картины. Чернота внутри меня была безгранична. Начались панические атаки, я перестала чувствовать вкус к жизни. Полагаю, многим из тех, кто пережил подобную трагедию, будут знакомы мои чувства.

СС: Очень соболезнуем вашей потере. А всем читателям, кто тоже не находит в себе сил справиться с личным горем, советуем не откладывать проблему и обращаться к специалисту.

ЭГ: Присоединяюсь. Работа с терапевтом – это действительно важный шаг к возрождению. К сожалению, я испытывала трудности с тем, чтобы раскрыться и войти в контакт со своими чувствами. Но все изменилось, когда я по настоянию семьи на время переехала в город, где в детстве проводила лето. Эта поездка и люди, которых я встретила, помогли мне принять свою тьму, свои шрамы, и найти внутренний свет. В мерцании светлячков, в улыбках друзей, в глазах любимого человека (смеется).

Кайл отложил журнал с крупным портретом Эмили на главной странице. Всякий раз, когда он доходил до этого места, он словно наяву слышал этот смех. Представлял, как она поправляет пушистый кардиган, в котором фотографировалась для обложки, заводит за ухо рыжую прядь.

За этим обычно приходили воспоминания об Эмили в его гостиной, приправленные глухой тоской. Прекрасные три дня, что они провели вместе в этом доме, остались в прошлом. Лето кончилось. Сейчас она была далеко – в Нью-Йорке, а может, в Сиэтле. Ему же оставалось довольствоваться портретом на глянцевой странице.

И тем не менее он был рад, что Эмили начала спокойно говорить о своей истории. Принимать свои внутренние шрамы – так же, как он в свое время принял отметины, что оставила ему жизнь. Это давало надежду.

То лето изменило их. И его тоже.

СС: Значит, город вашего детства стал для вас знаковым местом.

ЭГ: Да. Почти все работы этой выставки так или иначе вдохновлены им. То, что я пережила, позволило мне понять, что смерть – не конец любви. А возрождение – это не про забвение, а про переосмысление. Возьмите самую черную краску. А теперь добавьте каплю ультрамарина. Видите? Тьма сразу стала глубже, благороднее (улыбается). Так и с горем. Оно не исчезает, просто перестает быть плоским.

СС: Расскажите немного о картинах, представленных на выставке.

ЭГ: Боюсь, если я начну, мы просидим тут до самого вечера, и я не успею на запланированную встречу (смеется). Могу сказать, что каждый видит в них что-то свое. Человеческое горе может быть похожим, но дороги к исцелению у всех разные. Хочется верить, что для кого-то я стану одной из ступенек на этом пути.

СС: И все-таки. Скажем, выберете три – такие, чтобы нашим читателям немедленно захотелось сдать детей няне и купить билеты в Нью-Йорк.

ЭГ: Сложная задача. Что ж, пусть это будет «Свет во тьме» – работа, благодаря которой я сумела убедить «Грей Арт» поверить в меня и организовать эту выставку. Она состоит из трех слоев – дождливого пейзажа, черной краски и светлячков, нарисованных поверх темной основы. Я бы назвала ее тремя стадиями принятия горя. Сначала отрицание, затем гнев – да-да, я действительно, будучи в отчаянии, закрасила холст сплошной черной краской. Но потом из-под нее начал проступать город. И я поняла, что горе нельзя закрыть. Его можно только пережить, разогнав мрак внутренним светом, пусть даже поначалу кажется, что его очень мало. Так появились светлячки – символ души, сияющей во тьме.

СС: Признаюсь честно, даже от пересказа сложно сдержать слезы. У вас получилось затронуть нечто очень глубокое и важное для многих людей. Что следующее?

ЭГ: «Руки, которые больше не держат оружие».

СС: О, да! Мне очень понравилась эта работа. Такой контраст между грубыми мужскими руками и нежным ростком, погруженным в землю. Это написано с натуры?

ЭГ: Не совсем (улыбается). Но я постаралась передать фактуру так точно, как только смогла.

И ей это удалось. Кайл долго смотрел на собственные руки, сажающие маленькое дерево, и не мог не думать о будущем. Эмили удалось передать контраст между жесткими линиями шрамов и нежностью, с которой пальцы касались ростка. В этом чувствовалась жизнь. А еще – обещание, на которое он не мог не ответить.

Молодая веточка дуба, которую они нашли в густой траве, теперь была обнесена аккуратным забором. А на зиму Кайл собирался укрыть ее, как кусты роз, чтобы сберечь крохотный росток, который был так важен для них обоих.

ЭГ: И самая знаковая моя картина – «Возрождение». На ней изображен тот же дуб, который стал центром моей первой сольной экспозиции, «Сотворение». Я писала его много раз в годы юности и считала чем-то вроде нерушимого столпа мироздания. Однако судьба распорядилась иначе. Несколько лет назад во время грозы в дуб попала молния. Он выгорел до основания. Сначала это чуть не убило меня. Но потом я сумела увидеть главное. Хрупкий зеленый побег, пробивающийся из переплетения черных корней. Это метафора всех нас. Даже когда кажется, что внутри лишь пепел, жизнь находит путь.

СС: Звучит… жизнеутверждающе.

ЭГ: Хотелось бы верить, что так и есть (смеется). Одна посетительница подошла ко мне и сказала, что плакала перед картиной с дубом. По ее мнению, эта картина про всех, кто потерял близких. Для меня очень ценно знать, что мои работы находят отклик в душах смотрящих.

СС: Значит, вы верите, что исцеление возможно? Точно так же, как природа исцеляет себя?

ЭГ: Я мечтаю, что однажды из этого ростка вырастет полноценное дерево, и я смогу увидеть его через десять или двадцать лет.

СС: Это далеко идущие планы. Скажите, есть ли в планах что-то более близкое?

ЭГ: Ну, сегодня вечером я планирую встретиться с лучшей подругой детства (смеется).

СС: Отлично! А что насчет новой выставки?

ЭГ: Концепт пока не готов. Я думала о том, что и дальше хочу рассказывать о чужой боли и преодолении горя. Может быть, сделаю совместный проект с ветеранами боевых действий, которые нуждаются в помощи. Роберт, мой арт-агент, обещал пробить эту инициативу. Но главное, я точно знаю, где хотела бы начать работать над созданием новых шедевров.

Когда Кайл прочитал эти строки, то отложил журнал и сразу пошел в мастерскую. План пристройки был создан так быстро, что он успел в тот же день списаться с Андерсеном, чтобы тот с парнями помог заложить фундамент, и съездить в строительный гипермаркет Александрии за недостающими материалами. Там он совершенно случайно столкнулся у кассы с Брендой Джонс.

– Почему ты еще тут? – с порога припечатала она.

У Кайла не было ни капли сомнений, что статью она уже прочитала.

– Мне нужны доски. Грунтовка. Цементная смесь. И еще кое-что по мелочи.

– Затеял ремонт?

– Пристройку.

Бренда закатила глаза и назвала его непрошибаемым дубиной.

– Снова совершаешь одну и ту же ошибку. Бросаешься строить ей студию, даже не подумав спросить, что нужно ей самой. А если Эмили захочет остекление во всю стену или световое окно на потолке?

– Переделаю.

– А не пробовал сначала поговорить?

Кайл пожал плечами, придерживая доски на тележке.

– Я человек дела, а не слова.

– Иногда слова тоже нужны.

– Не хочу ее отвлекать. Вдруг она занята или готовится к новой выставке? Или прямо сейчас возвращается в Нью-Йорк из Сиэтла?

– Или ждет твоего звонка, а ты, болван этакий, бегаешь по магазинам с цементной смесью. Смысл вить гнездо, если ты даже не пригласил туда свою птичку? Мой Эван был такой же. Но постепенно научился говорить правильные слова. Ты же читал статью? – Он кивнул. – Как видишь, Эмили уже сделала шаг навстречу. Мяч на твоей стороне. Позвони ей. Скажи, что ждешь и любишь. Только нормально, а не так, как в прошлый раз, когда ты бросил ее через две минуты после признания.

Кайл помрачнел.

– Вы все слышали.

– Ага. Слышала и видела, в каком состоянии после этого были моя племянница и мансарда. Так что давай хоть сейчас сделай все правильно. А если нет – садовые ножницы у меня наготове.

Она продемонстрировала ему внушительного размера покупку и двинулась к кассе. Обернулась лишь в дверях, когда Кайлу уже пробивали товар.

– Поговори с ней. Чем раньше, тем лучше. Понял?

Он понял. И тем не менее долго не мог решиться. Откладывал разговор, пока строил, обшивал, устанавливал панорамные окна. В свободное от строительства студии время он даже посмотрел несколько роликов в интернете, чтобы научиться натягивать холсты на подрамники. Эмили понадобится это, если она вплотную займется подготовкой к новой выставке.

Так прошла осень. Приближалось Рождество. И дальше тянуть уже не было никакого смысла

Он потянулся к журналу, который отложил, погрузившись в воспоминания.

СС: И последний вопрос, мисс Грин, перед тем, как мы закончим и я отвезу вас на ужин (смеется). После интервью, которое Майк Фидельман дал «Стилю Сиэтла», у нас появилась новая традиция, в которой гость может оставить тайное послание важному человеку. Что вы хотели бы передать – не называя имен, само собой?

ЭГ: Я хочу сказать, что ради этого вопроса и пришла к вам на интервью (смеется). Ладно, это, конечно, шутка. А если серьезно, один очень близкий человек показал мне, что возрождение возможно. И если его предложение попробовать снова все еще в силе, мой ответ «да».

«Да».

Прочитанное уже, наверное, сотню раз, сейчас оно стало решающим. Он захлопнул журнал и, потянувшись к телефону, набрал ее номер.

– Кайл?

Ее голос, чуть искаженный шорохом и шумом помех, едва не заставил его забыть обо всем, что он собирался сказать.

– Эмили? Я… – Он вдруг замер, нахмурившись. – Постой, ты за рулем? Не отвлекаю?

– Все в порядке, – с какой-то странной заминкой ответила она. – Я поставила тебя на громкую связь. Что ты хотел сказать?

Он сжал и разжал кулаки. Все-таки говорить – это было не его. Особенно когда от этих слов зависело столь многое.

Эмили молча ждала.

– Слушай. Я…

Он оглядел светлую и просторную гостиную, вспоминая прошедшее лето. Диван, где они сидели, разглядывая ее старые работы. Стол, за которым они завтракали. Скамейка на террасе, где она плакала, прижимаясь к нему. Лестница, ведущая в комнату Нейта, куда он привел ее переночевать после их судьбоносной встречи. Сотни счастливых, тихих, пронзительных и ярких моментов.

А сколько их еще будет, если он сделает то, что должен?..

Он откашлялся.

– Эмили Грин. Я хочу сказать, что люблю тебя. Хочу быть с тобой. Я больше не готов терять время, отведенное нам на счастье. Хочешь, я приеду в Нью-Йорк или где ты там сейчас?

– Нет.

У него земля ушла из-под ног.

– Нет?

– Нет… В смысле не нужно никуда ехать. Потому что я тоже должна тебе кое-что сказать.

За громким стуком крови в ушах он не услышал, как во дворе прошуршали шины подъехавшего к дому автомобиля. Крепко сжав телефон, Кайл молчал в ожидании слов Эмили. Кто-то поднялся на порог, но он даже не пошевелился.

Скрип двери раздался в двух местах одновременно – и в трубке, и за его спиной. Ничего не понимая, он развернулся.

Да так и застыл, едва не выронив из рук телефон.

Эмили – его Эмили – стояла на пороге. На темно-синем пальто и большом красном шарфе таяли снежинки, глаза блестели.

– Ты сказал, что двери твоего дома всегда будут для меня открыты, – немного смущенно проговорила она нормальным, уже не искаженным расстоянием и телефоном голосом. – И я решила, что больше всего на свете хочу вернуться. Потому что люблю тебя. И хочу быть с тобой. И если ты все еще…

Он не позволил ей договорить. Сорвался с места – и уже в следующую секунду сжимал свое счастье в крепких объятиях.