Февраль 1775 года. Москва, Российская империя

Я пил уже две недели. Не каждый день, чтобы вусмерть. Но каждый вечер — обязательно. Просто алкоголь помогает забыться. С утра я завтракал, занимался делами, смотрел в окно, работал с бумагами. В полдень и вечером ходил на могилу Анны. Три раза в день — обязательное посещение сына, которого недавно крестили и дали имя Александр. Молодой поп специально приехал во дворец, где и провёл обряд. К моей несказанной радости, ребёнок пока здоров. Ну, насколько это возможно с недоношенным.

А ещё слуги получили приказ оставить меня в покое и не мельтешить перед глазами. Когда я выходил из комнаты, дворец будто замирал. Дядька с фон Шиком пытались привести меня в чувство, но быстро сдались. После чего они с бойцами перебрались в Вешняки, проводя большую часть времени на учебном полигоне. Людей надо тренировать. Сейчас они там носятся как угорелые, чередуя физические нагрузки с тактикой и стрельбой.

Моего же задора хватало исключительно на полдня. После шестнадцати часов я немного спал, потом гулял и далее просто садился в кабинете перед окном. Читал философские трактаты, смотрел на игру в камине и не думал ни о чём. Вернее, об одном и том же — об Анне. Её лицо, голос, руки. Как она поправляла волосы. Как наливала чай. Как говорила «Николенька» и улыбалась. И от этих мыслей накатывала очередная волна меланхолии. Поэтому и пил. Уже не так сильно, скорее, по привычке. Просто на какие-то интенсивные телодвижения я пока не способен.

На пятнадцатый день перманентного запоя судьба решила внести корректировки в мою жизнь. Сначала я сам проснулся, посмотрел в потолок и вдруг понял, что так дальше нельзя. Не потому, что стало легче. Пить можно до морковкина заговенья, но это попросту глупо. Лучше посвятить себя делам, когда я в работе — и дурные мысли обходят стороной. Благо сейчас зима и основные проекты не требуют максимального участия. А после завтрака, впервые доставившего мне удовольствие, Антип принёс письмо. Обычно он складывает всю корреспонденцию в особую подставку на моём столе. Но послание от князя Волконского игнорировать нельзя. Оказалось, генерал-губернатор Москвы вызывал меня для беседы. Причина не указывалась, но отказ не предлагался. Впрочем, неважно. Хоть какие-то перемены.

— Прикажи топить баню и кваса побольше приготовь. Надо сегодня из меня всю дурь выпарить. Ещё предупреди Чубарова, чтобы завтра утром были готовы возки. Поедем в Москву. Заодно пошли гонцов к дядьке в Вешняки и во дворец, чтобы там подготовились к моему приезду.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — воскликнул улыбающийся слуга и чуть ли не бегом вылетел из кабинета.

Тут же усадьба будто ожила. За дверью раздались шаги лакеев, во дворе появились дворники, принявшиеся скоблить выпавший снег, на первом этаже раздался грохот посуды. Насчёт последнего я, пожалуй, переборщил. В общем, Кусково вновь загудело, как растревоженный улей.

* * *

Я успел проверить остальную корреспонденцию, даже ответил на три письма — сестрёнке и тётушкам, как Антип сообщил, что баня готова. Одновременно во дворец чуть ли не влетели дядька с фон Шиком.

— Париться и без нас? — громогласно заявил довольный Ермолай. — Нехорошо это, барин. А кто же вас с схизматиком веником отходит? Колька-банщик только девок щекотать горазд. У меня же своя метода. Всю хворь выбью на месяцы вперёд. Вон Владимир уже в предвкушении.

Судя по кислой мине фон Шика, он точно не жаждет лезть в парилку. Словак мылся регулярно, но смысла бани не понимал. Одним словом немец, хоть и славянин.

Парились мы долго, до одури. Вальдемар попытался сбежать, но мы с Ермолаем затолкнули его в парилку, где под крики отхлестали вениками. После чего насупившийся словак засел в предбаннике, отказавшись наотрез больше париться и тем более нырять в прорубь.

После жаркого пара, когда дышать стало нечем, а сердце колотилось где-то в горле. Я выскочил на крыльцо, в чём мать родила. Следом из дверного проёма, заполненного паром, вывалился дядька. Снег обжигал пятки, но это не проблема. Прорубь чернела прямо перед нами — прямоугольник во льду, вырубленный недавно слугами. Я перекрестился по привычке, которой сам от себя не ожидал, и шагнул вниз.

Вода ударила так, что перехватило дыхание. Тысячи иголок впились одновременно в тело. По ногам, животу, груди и спине будто забегали миллионы муравьёв. Сердце сначала остановилось, а потом забилось с такой силой, что, казалось, выпрыгнет.

— Ааааа!!! — ору от восторга и обжигающей воды.

Хорошо! Тут же подбежавшие слуги помогли выбраться из проруби, куда с громким криком плюхнулся Ермолай. Он вынырнул, став похожим на моржа со своими обвисшими усами, и тоже заорал от удовольствия. Кто пробовал, тот поймёт наши ощущения. Правда, я решился на такой поступок исключительно надеясь на силу молодого тела графа. В прошлой жизни после столь длительного возлияния можно было просто умереть от сердечного приступа. Причём у меня уже был инфаркт.

Забежав в баню, я сел на полку в парилке, наслаждаясь моментом, заодно отогреваясь от ледяной воды. В голове прояснилось, мысли разбежались, боль ушла. Осталось только холодное, но живое чувство грусти. Что Анна там, на небесах, а я здесь, парюсь в бане. Живу.

После парилки мы пили квас в предбаннике, обсуждая дела отряда. По словам фон Шика, сформирована боевая группа из восемнадцати человек, двоих бойцов он перевёл в обоз, усилив их тройкой ветеранов. Ведь всадники не могут передвигаться без припасов. А мы всё-таки не на войне, задачи другие. Я решил оставить всё на усмотрение словака. Смысл соваться с советами? Заодно порадовала новость, что дежурная группа вскрыла в Калужском и Тульском наместничестве уже пятую базу разбойников, уничтожив их обитателей. Бойцы менялись каждые две недели, выезжая на задания. Информацию им поставляла небольшая разведывательная сеть, созданная капитаном Козодавлевым. Мне необходим порядок на всех коммуникациях, идущих к заводам, которых вскоре будет десяток.

По словам Вальдемара, крупных птиц, как Дуровы, поймать не удалось, но двух мелких помещиков и пятерых купчишек пришлось аккуратно удавить. Господа изволили поддерживать или даже сами организовали преступный бизнес. За всё в этой жизни надо платить.

После бани меня побрил и постриг дворцовый парикмахер. Можно уже смотреться в зеркало. Глаза ещё красные, а под глазами мешки, но кожа уже не такая серая. Постепенно жизнь возвращалась в уставший организм.

После гигиенических процедур был нормальный обед, который прошёл если не весело, то уже не напоминал вечные поминки. Радостный повар приготовил куриную лапшу, котлеты по-пожарски и, конечно, жареную картошку. Всё как я люблю!

Даже посещение сына сегодня выглядело иначе. Я уже смотрел на забавный кусочек плоти не с тоской, а надеждой. Очень хочу, чтобы Саша выжил и стал достойным человеком. К чему будут приложены все мои силы.

Вечером мы впервые за две недели устроили обсуждение литературы с Фёклой и Аксиньей. Младшая воспитанница написала небольшую детскую пьесу весьма приличного качества и прочитала нам её в несколько голосов. Получилось душевно, хоть и немного грустно.

А ещё я нормально уснул. Сначала думал немного поработать, но тело просто магнитом тащило в спальню. В итоге меня будто выключили, как рубильник. Давно такого не было. Проснувшись утром, пришло понимание, что в этот раз обошлось без снов и видений. Наверное, организм так устал от искусственной блокировки мозга, вот он и взял ситуацию в свои руки.

Ничего, мы ещё сразимся! Именно с такой мыслью я встал с постели. Но как показали дальнейшие события, у судьбы свои мысли насчёт моей жизни.

* * *

Кабинет генерал-губернатора был просторным, но с перебором вычурной роскоши, которую я привык видеть в дворцах аристократии. Тяжёлые дубовые панели на стенах, массивный письменный стол с зелёным сукном, заваленный бумагами и папками, высокие окна с плотными шторами из тёмно-зелёного бархата, сквозь которые с трудом пробивался мутный зимний свет. В углу потрескивала печь, а два массивных подсвечника отбрасывали пляшущие тени на портреты предков в золотых рамах. Возле стены — несколько жёстких на вид стульев для посетителей и длинный стол для заседаний. Эту идею князь заимствовал у меня. Как и шкафы со стеклянными дверцами. Получилась этакая смесь роскоши и элегантности.

В воздухе пахло воском, старой бумагой и чуть уловимым табачным дымом — видно, хозяин кабинета курил перед приёмом. Волконский сидел в глубоком кожаном кресле за столом, положив пухлые руки на подлокотники, и смотрел на дверь с выражением терпеливого чиновника, привыкшего к тому, что посетители опаздывают, а дела не кончаются никогда. Хотя я прибыл вовремя и вообще-то на аудиенцию не напрашивался.

— Ваше сиятельство, благодарю, что нашли время. Присаживайтесь.

— Здравствуйте. Вызывали — я приехал.

— Чай? Кофе? Или чего покрепче? — Волконский сегодня на удивление приветлив.

— Лучше чаю, — произношу, внутренне поморщившись при упоминании алкоголя.

— Распорядись, — князь махнул слуге, стоящему у двери, и повернулся ко мне. — Вид у вас… неважный. Болели, Николай Петрович?

Ну не соболезнования же о смерти крестьянской девки он будет приносить! Хотя эти светские вежливости бесят.

Старик был вежлив и даже участлив. Спросил о здоровье, делах в имении и газете. При этом тщательно обходил тему Анны и моего новорожденного сына. Я отвечал односложно, стараясь не раздражаться. Потом князь перешёл к делу. Начал издалека — про порядок и закон, о том, что даже знатному человеку не всё позволено. И вдруг огорошил следующей фразой:

— На вас поступила жалоба, граф. Не одна. Три штуки. И все серьёзные.

Я особо не удивился, но думал, что у пострадавших хватит ума не лезть в бутылку.

— От кого жалоба?

— Первая кляуза от доктора Вишневского. Он подал прошение в мою канцелярию. Пишет, что вы его избили, затем держали в подвале, не давая возможности излечить раны. Ещё угрожали убить.

Князь взял со стола бумагу и зачитал мне целый шедевр эпистолярного жанра — как обезумевший граф без причины напал на несчастного и невиновного доктора. Мол, ему нанесли чудовищные раны, мешающие работать. Волконский сказал, что жалобу зарегистрировали и ей надо давать ход. Иначе Вишневский обратится в Сенат или к самой Екатерине. С учётом того, что он дворянин, пусть и однодворец, с этим лучше не шутить. Но это было ещё не всё.

— Вторая — священник, — продолжил князь, глядя мне в глаза. — Отец Амвросий тоже написал жалобу. Сразу в Синод. Митрополит Московский уже лично навестил меня, выразил возмущение и потребовал справедливого суда. Скажу вам честно, дело житейское, а наши попы часто не самые приятные люди. Однако избиение служителя церкви считается тяжким преступлением, которое карается по-разному в зависимости от обстоятельств. Можно отделаться штрафом или запретом на право занимать определённые должности, в первую очередь государственные. Но иногда дворян заключают в тюрьму или даже отправляют в ссылку. Вы священника особо не покалечили, но есть иные факторы.

— Это, какие же? — решаю потянуть время, дабы обдумать услышанное.

Мне прекрасно известно, о чём говорит генерал-губернатор.

— У вас слишком влиятельные враги, Николай Петрович. Но мне также известно о ваших добрых отношениях с обер-прокурором Сената Вяземским. А ещё глава Синода митрополит Гавриил враждует со своим московским собратом Самуилом. Поэтому дело с отцом Амвросием, на которого также есть жалобы, могли закрыть. Только есть ещё один момент, перечёркивающий всё остальное.

Сердце ёкнуло. Что-то лицо генерал-губернатора излишне серьёзное.

— Когда я собирался возвращаться из столицы в Москву, где, как и вы, праздновал Рождество, — начал Михаил Никитич, обходя вопрос несостоявшейся помолвки, на которую он наверняка приехал, — меня вызвали к Её Величеству как главу Московской губернии, где произошли странные события. На вас подал жалобу некий дворянин Иван Александрович Караев, признанный бастард графа Салтыкова. Знаете такого? По словам кляузника, будучи исполнительным и старательным управляющим, назначенным ещё вашим батюшкой, против него было совершено чудовищное преступление. Сначала дворянина жестоко избили, а затем посадили на цепь в холодном подвале, где он провёл почти полгода и недавно смог сбежать. Ублю… Простите, бастард сразу последовал в близлежащее имение Салтыковых, а затем достиг столицы.

Волконский сделал паузу, наверное, чтобы посмотреть на мою реакцию, но ошибся. Я сидел с невозмутимым лицом, прикидывая, как этот урод смог сбежать, кто ему помог и почему меня не известили. Придётся проводить расследование с раздачей плюшек. Вернее, карать буду, причём жестоко. Это надо же было упустить изувера! Теперь ещё и конфронтация с Салтыковыми обеспечена. Благо хоть у меня нет совместных проектов с этой семейкой. Когда заходила речь о них, на ум сразу приходила Дарья Николаевна, которая Салтычиха. Кстати, эта тварь до сих пор живёт в одном из монастырей, и, говорят, неплохо. Надо подумать и как-нибудь послать к ней гонца. Смертельного. Ха-ха!

— Что скажете, Николай Петрович? — спросил князь.

Ставлю чашку на стол и смотрю ему в глаза, не скрывая усмешки:

— Зачем вам мой ответ, Михаил Никитич? Ведь решение уже принято, и вас уполномочили его объявить.

Волконский вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Сложно с вами, граф. Понимаю, что у вас беда. Но это не причина избивать дворян со священниками и тем более сажать их на цепь, как собак. Будь Караев хоть трижды подлецом, он признан отцом и вписан в бархатную книгу дворянских фамилий. Неужели нельзя было поступить иначе?

— Один из жалобщиков, будучи моим управляющим, воровал, убивал крестьян и насиловал детей. Второй стал причиной смерти дорогого мне человека. Третий хотел воспользоваться моей слабостью и выманивал огромную сумму, ещё и, прикрываясь Господом, — произношу с усмешкой. — Пусть радуются, что остались живы. Я точно не раскаиваюсь.

Генерал-губернатор некоторое время молчал, разглядывая бокал с красным вином.

— Я вам не судья, но понимаю столь резкие поступки. Все мы были молодыми. Хотя сажать дворянина на цепь — это излишне. Такое в высшем свете не забывается, — наконец произнёс князь. — Касательно решения, оно действительно принято. Но императрица учла заслуги вашего покойного батюшки, а также благотворительные проекты, начатые графом Шереметевым. Поэтому вам предоставлен выбор: либо пять лет ссылки в Угличе, либо такой же срок службы в армии, но с некоторыми поправками.

Интересное предложение. Куда ни кинь — везде клин.

— В первом случае вы будете находиться под надзором без права самостоятельной переписки. Только с позволения агентов Тайной экспедиции. Зато в армии — обычная служба, ещё и в чине капитана.

— И куда меня пошлют? В Сибирь? На Камчатку? Если я выберу службу.

— Хуже. На Оренбургскую линию. В Орскую крепость. Слышали о такой?

— Не доводилось, — отвечаю почти честно.

— Я вам расскажу. После пугачёвщины там всё в руинах. Только речь про окрестности. Именно Орская крепость уцелела и не подверглась нападению бунтовщиков. Может, потому что она расположена восточнее остальных укреплений и клином врезается в степь. Офицеров там сейчас почти нет, как и солдат. А вокруг степь, откуда нападают разбойные киргиз-кайсаки. Пугачёва задавили, но мелкие шайки остались. Разбойники нападают на обозы и станицы, людей в полон уводят. Тяжело там, надо наводить порядок.

— И вы предлагаете мне туда? Командовать?

— Да! — Волконский подался вперёд и понизил голос. — Вам предлагают капитанский чин. С правом наводить порядок по своему усмотрению. Значит, многое зависит от ваших талантов, которые признают даже враги. Покажете себя — можете рассчитывать на амнистию.

— И кто меня туда сосватал? Потёмкин?

— Нет. Потёмкин бы вас в Сибирь заслал, в самую глухомань. Или на упомянутую Камчатку. Здесь протекцию оказал Пётр Михайлович Голицын. Он ведь подавил восстание и снял осаду с Оренбурга. Заодно увидел на месте разруху, принесённую бунтовщиками. Вы имеете дела с его братом, ещё известны своими управленческими талантами. Вот генерал-поручик и предложил Её Величеству вашу кандидатуру.

Угу. А ещё у меня много денег, которые придётся вложить в разрушенный край. Об этом князь не сказал, но идея читается между строк. Екатерина же не могла пройти мимо такой возможности. Самой тратить не надо, ещё и меня на деньги выставить.

— Значит, срок службы можно уменьшить, если я проявлю себя и помогу восстановить разрушенное?

— Можно и так сказать. Наведёте порядок — вернётесь героем, возможно раньше. Не наведёте — пеняйте на себя. Но выбор, граф, за вами. Ссылка — пять лет взаперти, но безопасно. Служба в армии полна невзгод и опасностей. Зато всё честно.

— Если позволите, то я дам вам совет, — князь нарушил воцарившееся молчание. — Выбирайте армию. Хорошо в ссылке или нет — не важно. Думаю, с вашими деньгами можно устроиться и на льдине около Соловков. Однако нельзя забывать про честь. Для кого-то из придворных это не имеет значения, но большая часть дворянства думает иначе. Вы нанесли оскорбление всему сословию, пусть и неосознанно. Поэтому его последствия можно смыть только кровью. Зная подлую натуру Караева, изгнанного из армии, на дуэль он вас не вызовет. Побоится. Зато вы, отправившись служить на оборонительную линию, сразу снимете все вопросы. Поверьте, это очень много значит даже для ваших нынешних компаньонов.

С этим спорить глупо. Я потому и подбирал адекватных людей, чтобы проекты заработали, не превратившись в говорильню. Спрашивать с меня тоже будут. По крайней мере, Голицын и Трубецкой потребуют объясниться. Нельзя сажать дворянина на цепь, князь прав. Надо было тогда его спокойно закопать — Караева вместе с приспешниками, живого.

— И ещё, граф, — Волконский поднял бокал, не стал пригублять, будто вспомнив что-то важное. — Деньги. Надо выплатить компенсации пострадавшим. Это облегчит вашу жизнь в будущем. Думаю, все пострадавшие отзовут жалобы, если получат деньги.

— Есть какая-то конкретная сумма? — интересуюсь, видя, как князь достал листок бумаги из папки.

— Караеву — двадцать тысяч. Отцу Амвросию — пять, а Вишневскому — три, — слышу в ответ и медленно охреневаю.

Суммы какие-то запредельные. На двадцать тысяч можно купить небольшое поместье с тремя десятками крепостных и жить припеваючи. Да и три тысячи тоже немало.

— Салтыковскому бастарду я платить не буду. С попом договорюсь, завтра же пошлю к нему своего стряпчего. Касательно Вишневского — мы договоримся. Скорее всего, он хочет продолжить врачебную практику и дальнейшее обучение. А это хорошие отношения с ван дер Хеком и Амбодиком, которые могу обеспечить только я.

Изувера я ещё найду и удавлю. С такой мразью не может быть никаких переговоров. Попу хватит двухсот рублей, больше он не стоит. А с доктором будет отдельный разговор. К нему в гости съездит фон Шик и скажет несколько добрых слов, только с пистолетом. Аллегорически, конечно, но здесь поможет теория одного чикагского мафиози.

— Вот и хорошо! Прошу только больше без скандалов. Поверьте, в столице хватает людей, желающих отправить подальше, и лучше навсегда. Не стоит самолично давать им такую возможность, — произнёс князь, наконец добравшись до своего вина.

— Всё будет тихо, — произношу с лёгким поклоном. — Насчёт армии согласен. Последую вашему совету и пойду служить. Только мне необходимо время на решение хозяйственных дел.

— Это правильный выбор, граф! — князь отсалютовал мне бокалом. — Время у вас есть. Думаю, до лета уж точно. И вообще, срок службы начнётся с момента выхода приказа. Но сильно не затягивайте. За каждым вашим шагом следят в столице.

* * *

Выйдя из кабинета генерал-губернатора, я не мог избавиться от ощущения неправильности происходящего. По идее Михаил Никитич должен мне всячески вредить, учитывая недавнюю подлянку от императрицы. А он ведёт себя как добрый дядюшка, дающий дельные советы.

Объяснение столь лояльного отношения со стороны генерал-губернатора ждало меня в малой зале дворца. Вернее, ждала. Мария Михайловна — всё такая же живая и подвижная. Этакий рыжий энерджайзер.

Понятно, что княжна не подбежала ко мне, соблюдая приличия. Я тоже в рамках этикета поцеловал протянутую ручку и улыбнулся. Волконская излучала позитив и сердечность. Нет в ней великосветского высокомерия и прочих глупостей.

После положенных приветствий и дежурных слов Мария умудрилась меня удивить.

— Я слышала о вашем несчастье, граф. Примите мои соболезнования.

Горло сковало, будто его заморозили. Смотрю в ясные голубые глаза и вижу в них участие.

— Спасибо, Мария Михайловна, — с трудом выдавливаю из себя.

— По словам батюшки, вы будете сильно заняты в ближайшее время, а потом вас ждёт дорога. Но я хотела бы вас ещё увидеть. Шереметевский театр будет открывать сезон в марте?

— Конечно. Насколько я знаю, готовится несколько новинок. Только боюсь, дела не позволят мне присутствовать на всех приёмах, — решаю аккуратно соскочить с темы. — Ещё вы правильно упомянули дорогу. Она будет длинной, очень.

— Ничего страшного, Николай Петрович, я буду ждать, чего бы там ни говорили, — огорошила меня княжна и добавила: — Вы главное, вернитесь.

Что это было? Именно такие мысли бились в моей голове по дороге домой. Впрочем, лучше обсудить всё с Марией позже, на премьере. Не люблю я всякие недосказанности.