Январь 1775 года. Москва, Российская империя
Дорога между Тверью и Москвой тянулась бесконечной серой лентой. После бурных событий перед Валдаем, надолго возбудивших моих людей, всё потихоньку успокоилось. Кстати, через день после нападения фон Бер попросил вернуться в столицу вместе с Осташковым. Курляндец умудрился завербовать человека Потёмкина и начать свою игру. Дай бог, чтобы получилось. С нетерпением буду ждать подробностей. Мы же продолжили скучную дорогу. Благо до Первопрестольной осталось совсем немного.
Вдруг на очередной почтовой станции появился гонец. Покрытый замёрзшим снегом, едва держащийся на ногах от быстрой езды, парень протянул пакет. Я сразу узнал почерк Вороблёвского. Ещё не начав читать, сердце предательски ёкнуло.
Роды прошли сложно… Анна Ивановна очень плоха… У вас сын… Доктор Вишневский боится за жизнь Анны…
Слова буквально выжгли в моём сознании дыру, сквозь которую мигом улетучились все мысли о Петербурге, императрице и Потёмкине. Осталась только одна — успеть. Но сначала я застыл, вывалившись из реальности. Настолько неожиданным и страшным оказался удар.
С трудом придя в себя, я велел закладывать свежих лошадей, не глядя на усталость. Дядька было возразил, но потом прикинул будущий маршрут, оценил погоду и согласился. Мол, если не попадём в снегопад, то сможем проскакивать по две ямские станции в день, а там уже Москва близко. Кортеж разделился. Мы выделили два возка. В первом ехал я, Ермолай, фон Шик и Федот. Во втором — Антип с охраной. Оставшиеся сани в спокойном режиме поедут следом.
А наши возки понеслись вперёд, подскакивая на ухабах. Ехали мы быстро, но без спешки. Я потихоньку успокоился, осознав, что можно разбить транспорт и потерять гораздо больше времени. На ямских станциях меняли коней, люди нормально ели и отдыхали. В любом случае нет смысла ехать ночью. Но мы всё равно удвоили скорость.
Мне же было невыносимо. Иногда удавалось забыться кратким сном. Но я тут же просыпался от непроходящей душевной боли. Сердце стучало как сумасшедшее, а ногти впивались в ладони до крови. Впервые в жизни я по-настоящему молился. Не теми словами, что произносят в церкви, а своими, шедшими из глубины души.
В голове проносились обрывки наших разговоров, её смех и взгляд, когда Анна обещала ждать. Я ведь почувствовал неладное, когда уезжал. Но отогнал тревогу, убедив себя, что всё обойдётся. Как же я был глуп! Все мои дела, встречи и интриги — что они значат теперь? Ничего! Шелуха! Никакой банк или паи в компаниях не заменят мне её, если случится непоправимое. Возок трясло, а я твердил про себя: «Только не умирай. Как мне без тебя жить? И зачем?»
За сорок вёрст до Москвы начался снегопад, и дорогу замело так, что кучера советовали переждать. Я вылез из кибитки и некоторое время осматривал окрестности. Нет, ехать в такую погоду — просто самоубийство. Поэтому было решено заночевать на станции. Кто бы знал, чего мне стоило дождаться утра.
Небольшой кортеж двинулся в путь до рассвета, благо погода смилостивилась, и снег перестал идти. Однако дорога была просто чудовищной. К полудню мы буквально прорвались до последней ямской станции перед Первопрестольной, быстро сменили коней, выпили горячего чаю и рванули вперёд. Благо ближе к городу колея уже накатана, и возки понеслись с нормальной скоростью.
Наконец, вдали показались очертания Кускова. Дым из труб, заснеженные крыши, знакомый шпиль — и тишина, зловещая, выжидающая. Это я так себя накручиваю. На самом деле люди жили обычной жизнью, дорога оказалась с достаточно оживлённым движением.
Возок подлетел к дворцу, не успел остановиться, как я спрыгнул на ходу, едва не подвернув ногу, и бросился к входу.
В прихожей меня ждали двое — Василий Вороблёвский и Демьян Чубаров, управляющий Кусково. Оба с землистыми лицами. Чубаров мял в руках шапку, не поднимая глаз. Вороблёвский шагнул ко мне и глухо произнёс:
— Ваше сиятельство, Анна Ивановна… три часа назад. Сильный жар не проходил два дня, и вот… Доктор ничего не смог.
Я смотрел на него, не понимая слов. Слышал, но смысл не доходил. Будто кто-то говорил на чужом языке. Потом смысл ударил так, что перехватило дыхание.
Не успел! Всего несколько часов!
На второй этаж я влетел как есть, в уличных сапогах, намотанном шарфе, не снимая шубы. Вороблёвский и Чубаров бежали следом не поспевая. Слуги шарахались по сторонам, никто не смел слова сказать. Перед нашими апартаментами встретились заплаканные Фёкла с Аксиньей. В малой зале у окна сидел Вишневский. Доктор вскочил с кресла, открыл рот, дабы что-то сказать, но мне сейчас не до него.
Я толкнул дверь в спальню и замер.
Анна лежала на кровати. Простыня до подбородка, руки поверх одеяла. Белая. Синие губы. Ресницы не дрожат. В комнате жуткая смесь запахов, в первую очередь пота и крови. А ещё — смерти.
Я подошёл к кровати, опустился на колени. Взял её руку. Холодная как лёд. Я прижал её к щеке. Потёрся о неё, как зверь, который ищет тепло. Её тепло! Которого больше нет.
И в этот момент наступило полнейшее опустошение. Будто из меня выпустили воздух. Вернее, выбили стержень, державший всё последние два года. Ту жилу, в которой я заново научился дышать, просыпаться, радоваться и просто жить. Плечи опустились, спина ссутулилась, а лицо застыло. Оно стало неживым, как маска. Нет, я не плакал, а сидел на коленях и смотрел на неё. Будто ожидая, что она откроет глаза и скажет: «Коля, ты вернулся?»
Жизнь не кончилась, она остановилась. Как маятник, который замер в мёртвой точке. Как река, которую сковало льдом до самого дна. Время в этой комнате перестало существовать. Снаружи был день, вечер, ночь — неважно. А я сидел на полу, держа холодную руку Анны, и не двигался. Кто-то заглянул в дверь, увидел меня и тихо закрыл.
Не знаю, сколько я так просидел. В голове — никаких мыслей. Вернее, они есть, но какие-то рваные, нестройные. Рядом мёртвая Анна. Кто выдумал бред, что человек бывает красивым после смерти? Наверное, моральный урод, не знавший горя от потери родного человека. Нет ничего красивого в мертвеце.
Поняв, что больше так продолжаться не может, я вышел из спальни. Зачем рвать себе душу? Она уже заледенела. Да и не нужны эти переживания, выставленные напоказ.
В малой зале собрались наиболее близкие мне люди. Пусть некоторые из них крепостные, как Вороблёвский или старая служанка Авдотья. Но они мои домочадцы, всегда находящиеся рядом.
Ко мне бросилась Аксинья, обняла и тихо заплакала. Всем тяжело. Я просто не знаю ни одного обитателя Кускова, кто не любил Анну. Тем более это её сестрёнка, пусть и неродная. Грустно вздохнув, я начал гладить растрёпанные волосы девочки. Мне бы сейчас самому не расплакаться. Надо что-то делать и говорить.
Смотрю на восковые лица и красные глаза домочадцев. Им тоже нелегко.
— Где сын?
Чубаров переглянулся с Вороблёвским, ответил осторожно:
— В малой голубой комнате, Ваше сиятельство. Кормилицы при нём, две. Доктор велел тепло держать и тревожить поменьше. Мальчик… — он запнулся, — мальчик слабый. Ведь раньше срока родился.
Я кивнул, аккуратно отстранил всхлипывающую Ксюшу и вышел в коридор. Судя по раздающимся сзади шагам, вся толпа последовала за мной. Нужная комната рядом. Анна выбирала обои для детской сама. Их привезли из Франции. Она остановилась на голубых с белыми цветочками.
В детской оказалось жарко. Печь топили, не жалея дров, воздух стоял тяжёлый, сухой. Пахло потом и влажными тряпками. Две кормилицы сидели у колыбели — дородные бабы в чистых передниках, с крутыми грудями и усталыми лицами. Увидев меня, они засуетились, начали кланяться. Я махнул им рукой, подошёл к кроватке и наклонился.
Мальчик был маленьким. Гораздо меньше, чем положено. Ещё красный, сморщенный, с прозрачной кожицей, сквозь которую просвечивали синие ниточки вен. Веки плотно сжаты, кулачки сжаты, губы тонкие-тонкие. Он часто дышал, и этот звук был единственным, что доказывало: он живой. Я смотрел на сына и не знал, что чувствовать. Рядом, в этой колыбели, было что-то родное, своё. Но в соседней комнате лежала холодная Анна, которая этого мальчика никогда не увидит. А ещё он стал причиной её смерти.
Так, прочь глупые мысли! Не хватало ещё договориться до откровенного бреда! Это мой сын и продолжение Анны!
Я постоял так минуту, другую. Потом развернулся и вышел. В коридоре спросил у Вороблёвского, который стоял у двери, не зная, куда деть руки. Ему-то чего нервничать?
— Что сказал доктор?
— Велел тепло держать. И давать мальчику… — дворецкий замялся, подбирая слово, — женское молоко, как можно чаще. И больше ничего.
— Ничего? — переспросил я. — То есть никакого лечения? Никаких средств?
— Никаких, Ваше сиятельство. Доктор сказал: только молоко и тепло. Всё остальное — в руках Божьих.
Я остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. В руках Божьих. Тех же самых, которые забрали Анну? Открыл глаза, посмотрел на Вороблёвского и начал тихо отдавать приказы.
— Слушай меня внимательно. В детской должно быть тепло, но не душно. Два-три раза в день открывать окно — на десять минут, не больше. Необходимо проветривать помещение. В это время ребёнка надо выносить в соседнюю комнату. Пелёнки менять каждый раз, как только он опорожнится или вспотеет. Кормилицы должны мыться каждый день в бане, руки постоянно протирать раствором и пить больше чистой воды. Никакой браги или настоек, за их здоровьем следить и хорошо кормить. А лучше подбери служанку из толковых, пусть постоянно находится рядом с сыном. Два раза в день мальчика надо обтирать тёплой водой с настоем череды. Я приказал заранее приготовить эту траву. Если я забыл, то сообщу позже. Всё понял?
Василий слушал, открыв рот, кивал торопливо, хотя многие слова для него стали откровением. Какая череда? Какое проветривание? Ведь врач ничего такого не велел. С этим медицинским субъектом мы ещё разберёмся! Чую, что он здесь напортачил! Как можно просто отдать семимесячного младенца двум кормилицам? Управляющие тоже хороши! Но это уже мой недосмотр. Слишком понадеялся, что Амбодик успеет вернуться и всё будет хорошо.
— Всё понял, Ваше сиятельство, — зачастил Вороблёвский. — Сделаем тотчас. Только доктор говорил, что главное — покой. Нельзя тревожить ребёнка и шуметь.
Так это само собой разумеющееся. Послал бог этого коновала. Понимаю, что начинаю беситься, поэтому делаю несколько дыхательных упражнений для успокоения.
— Где этот доктор? Там же, в малой зале?
— Точно, Ваше сиятельство. Ждёт вашего решения.
Вишневский сидел там же в кресле, бледный, с подрагивающими руками. Увидев меня, он вскочил и спрятал дрожащие ладони за спину. Только я успел обратить внимание на тонкую тёмную полоску под ногтями. Сука! Спокойствие улетучилось вмиг. Грязные руки могут быть у крестьянина или конюха. Но это недопустимо для повара и тем более врача. Я ведь уже устал писать о гигиене в газете. Скоро люди начнут трястись от упоминания необходимости мыть руки и выращивать картошку. Вот такой у меня бзик.
— Рассказывайте, Дмитрий, — стараюсь выдерживать ровный тон.
— Ваше сиятельство, я всё делал, как учили. Наблюдал за Анной Ивановной, чтобы она гуляла на свежем воздухе и правильно питалась. Но ей внезапно стало плохо, а затем начались схватки. Они продолжались половину суток, потом случились роды. Далее было обильное кровотечение, которое я пытался остановить. Но ничего не помогло. Началась горячка, продлившаяся более двух дней. И так получилось…
— Какие процедуры вы ещё проводили?
— Я вручную отделил плаценту, как того просил доктор Амбодик-Максимович. Именно она могла стать причиной воспаления и жара, — с небольшим запозданием ответил Вишневский. — Также я обработал раны раствором, оставленным именно для этого случая. Но…
Ну, хоть так. Чего там с плацентой, не знаю. А вот раствор для обработки ран осенью привезли из Швеции. Оказывается, его недавно получил знакомый Горюшкова — Вильгельм Шееле. Тот интересовался статьями ван дер Хека и дю Пре. Потом всплыл Степан. Так и завязалась переписка между моими учёными.
Когда я понял, о чём речь, то сразу затребовал революционный для этого времени раствор. Ведь антисептик — это не только средство от отравления. Препарат помогает при ожогах и лечении ран. По крайней мере, Амбодик и Ян быстро провели исследования, предложив использовать его в том числе для борьбы с родильной горячкой, от которой массово умирали женщины.
Только волею судьбы мне удалось нарваться на клинического идиота, изображающего из себя врача. Чувствую, что меня начинает поглощать холодная ярость.
— Инструменты кипятил? — спрашиваю Дмитрия приближаясь.
— Не успел… схватки начались стремительно…
— Руки мыл раствором?
— Ваше сиятельство…
— Отвечай, мразь! — шиплю ему в лицо.
— Нет, — выдохнул доктор отшатнувшись. — Не успел.
Ублюдок! Ведь это он убил Анну! Горячка могла случиться от чего угодно, но эта пародия на доктора обрабатывала раны грязными инструментами и руками. Наверняка у неё были шансы, пока не помог этот коновал. Судя по забегавшим глазкам, Вишневский всё прекрасно понимает. Он преступный разгильдяй, или сознательно нарушал инструкции, как сотни его коллег, не принявших методику ван дер Хека. А ведь фламандец с первого дня приезда в Россию начал вести статистику, публиковал её в газете и отправлял в Академию наук. Позже к нему присоединились другие московские врачи и Амбодик. А тут…
Я ударил его резко, со всей накопленной злостью, буквально разрывавшей меня изнутри. Хрустнули хрящи, брызнула кровь из носа, и Вишневский рухнул на пол. Второй удар ногой пришёлся в челюсть, выбив два зуба. Доктор мерзко заверещал, закрывая лицо руками.
— Ты убил её! — рычал я, нанося удар за ударом. — Своей ленью! Своей тупостью! Своим невежеством! Сука!
Доктор уже не кричал, а хрипел, пытаясь закрывать голову.
— Барин, остановись! — Ермолай повис у меня на плечах.
— Не лезь! — пытаюсь вырваться из крепкого захвата.
К дядьке присоединился словак, и они вдвоём оттащили меня от скулящего существа.
— Убьёте ведь, — попытался призвать к разуму фон Шик.
— Плевать! — рычу в ответ.
— Нельзя! За убийство — ссылка! Ваши враги такого не оставят, — зашептал мне в ухо Ермолай. — И этим Анну Ивановну не вернуть.
Меня снова будто выключили. Был человек — и вдруг превратился в бездушную куклу.
— Уберите его, — сказал я глухо, не узнавая собственного голоса. — Чтобы глаза мои его не видели.
— Куда прикажете? — тут же отозвался фон Шик.
— Закройте где-нибудь. Ну, и воды дайте, пусть умоется. Разберусь с ним завтра.
Надо бы посадить на цепь этого урода с бегающими глазками, где затаилась ненависть. Как я сразу не распознал, что он и не собирается выполнять возложенных обязанностей? Просто был занят делами и упустил. А ведь сразу были моменты, по которым можно было сделать правильные выводы. Но я понадеялся на мнение Амбодик-Максимовича. Только доктора — люди, погружённые в дела, и часто пропускают очевидные вещи.
Тем временем Ермолай подозвал слуг. Вишневского подхватили под руки и поволокли прочь. Он пытался что-то мычать и требовать, но кого интересует мнение убийцы.
Я стоял посреди комнаты, глядя на кровавые пятна, и не мог заставить себя уйти. Перед глазами стояло лицо Анны — живой, смеющейся, какой она была ещё месяц назад, перед отъездом в Петербург. А теперь её нет. Зато есть подступающее одиночество и тоска. С ними теперь придётся жить.
Анну отпели на следующий день в дворцовой церкви Всемилостивого Спаса в Кускове. Небольшое помещение храма было забито под завязку. Люди стояли даже на улице. Слуги усадьбы, дворцовые лакеи, повара и прачки. Всех объединило общее горе. Чтобы проститься с Анной, в полном составе приехали вешняковцы: учителя, ученики, мастеровые, рабочие и их семьи. Её любили все, часто приходили с просьбами, зная, через кого можно воздействовать на меня.
Я стоял рядом с гробом, абстрагировавшись от речитатива священника. За моей спиной расположились дядька, фон Шик, дю Пре, Горюшков, воспитанники и директор школы Гавриил Вороблёвский. Мне сложно было смотреть на белую как мел и будто высохшую Анну. Хотелось, чтобы всё быстрее закончилось.
Забавно, на похороны не приехал никто из моих знакомых и родственников. Понимаю, что большая их часть в столице, но несколько человек не уезжали из Москвы. Впрочем, сословное деление никто не отменял. Жирный такой намёк для меня и будущих преобразований. Крепостные и даже свободные крестьяне для дворян не люди.
Но священник, будто назло, устроил какое-то долгое шоу, явно работая на публику. Или это я уже во всём вижу подвох?
Наконец, церковная пытка закончилась, слуги вынесли гроб и положили его на открытые сани. Распоряжавшийся похоронами Чубаров подал команду, и наша траурная процессия двинулась в обход Большого дворцового пруда. При усадьбе есть собственное небольшое кладбище, где похоронены несколько моих дальних родственников и наиболее достойные люди из крепостных. Остальной народ хоронят в Вешняках. Насколько я помню, тамошнее кладбище дожило до XXI века.
Под ногами скрипел снег — вчера ударили неслабые морозы. Я шёл за санями, погрузившись в мысли. За мной шла целая толпа, выдавая своё присутствие звуками шагов и дыхания. Вокруг царила тишина. Минут через двадцать мы достигли погоста, где уже была выкопана могила. Рядом с ямой кучковалось пяток работников с лопатами, греющимися возле костра. Копать замёрзшую землю та ещё работёнка.
Далее все события напоминали обрывки кино. Мужики выгрузили гроб, поставив его на два чурбака. Антип открыл крышку, в последний раз явив свету мою Анну. Я первым подошёл к гробу и поцеловал венчик с изображением Христа. Далее последовали рыдающие воспитанники и остальные присутствующие. Вдруг будто включили звук, и до меня донеслись плач и причитания.
Всё! Гроб опустили в могилу, я бросил на него горсть земли, развернулся и пошёл в сторону дворца сквозь расступившуюся толпу. Сегодня я похоронил часть своей жизни. Вернее, лучшее, что в ней было.