Июль 1775 года. Оренбург, Российская империя
Правильно было в песне про дороги — пыль да туман. Этого добра мне хватило на много лет вперёд. Наш караван отправился из Коломны в конце мая, погода на Оке и Волге стояла разная. Туман по утрам — густой, молочный, когда берегов не видно, а вода кажется чёрной и тяжёлой. Пыль — позже, когда свернули с Волги и потянулись по Самарке вверх, против течения. Вернее, получилось больше чем ожидали. Я не выдержал медленного темпа, с которым нанятые нами бурлаки тащили суда. Кстати, артель использовала лошадей, работала споро, без всяких стонов, о которых писал один поэт, а по совместительству мошенник, лицемер и лудоман, выигравший в карты свою жену[1].
Суматошные три месяца пролетели как миг — и вот уже пора плыть по великой русской реке. Перед смертью не надышишься, поэтому я не стал чудить. Шереметевское хозяйство спокойно функционирует без моего участия. Тётушка Вера получила доверенность на управление, а назначенные мной распорядители и ревизоры обязаны отчитываться раз в квартал или по особым случаям. То же самое касается «Русской торговой компании», «Сырьевого товарищества» и МОП. Только там мои интересы представляет Кублицкий, которого пришлось познакомить с фон Бером для получения разведданных о замыслах противника. Завод в Гусе, Мальце построят без меня. Я только связал его с мастерской в Вешняках, ставшей настоящим научно-техническим центром, разросшимся до трёх цехов с лабораторией. В Ясенково появился Козьма Данилович Фролов — гениальный инженер и управленец, у которого возникли разногласия на Алтае.
Вот мы и перехватили уникального специалиста по дороге в Петербург. Он ведь не просто инженер или управляющий, а новатор, ратующий за повсеместное внедрение техники на производстве. Фролов сразу оценил грандиозность моих проектов, выпросив бюджет на научные изыскания и механизацию работ. Естественно, я одобрил все запросы. Надеюсь, их тандем с Олешевым сработается. Я посещал Ясенково перед отъездом, и там жизнь буквально била ключом. При этом никаких негативных моментов нет и в помине — у меня ведь там работает несколько соглядатаев, отчитывающихся Козодавлеву.
Поэтому получилось, что планы утверждены, люди расставлены, и моё участие сводится только к финансированию. Утрирую, но процесс способен двигаться без моих постоянных понуканий. И это радует больше всего. Придётся всё равно следить за происходящими процессами и указывать на просчёты, но тем не менее. Как я уже замечал, местные люди гораздо образованнее и толковее многих моих современников из XXI века. Им просто не хватает знаний, доступных в будущем.
От Самары до Оренбурга шли больше двух недель. Сначала водой, потом — по суше, когда расшивы встали на прикол, а грузы перегрузили на телеги. Чем дальше от Волги, тем сильнее менялась картина. Там ещё чувствовалась жизнь — деревни, баржи, купцы, дым над трубами. Ближе к Яику начиналась настоящая степь. Голая, выжженная солнцем, с редкими перелесками и балками. Дорога — колея, разбитая телегами и копытами, местами её размыло весенними водами, и приходилось объезжать ямы по целине. Пыль. Ветер. И тишина. Такая тишина, когда слышно, как хрустит песок на зубах, поскрипывают ремни сбруи и тяжело дышат лошади после подъёма.
Я ехал верхом, держа руку на луке седла, и смотрел по сторонам. Рядом скакали Ермолай и фон Шик, изредка переругиваясь. Отряд шёл обычным порядком — с авангардом и боковым охранением. Мы особо не спешили. Хотя обоз шёл сзади под хорошим присмотром большого отряда новобранцев, призванных усилить опустевшие крепости, лучше было хорошенько изучить окрестности. А они не радовали.
С каждым часом настроение падало, пока не достигло дна. Деревни попадались редко, и почти все были сожжены. От одних остались только печные трубы да обгоревшие брёвна, торчащие из земли, как рёбра дохлой скотины. Другие выглядели чуть лучше, но тоже нежилыми: заборы повалены, окна заколочены, крыши провалились. Жители — по пять-шесть семей на село — ютились в землянках или полуразвалившихся сараях, где размещали свой нехитрый скарб. Народ работал и усердно восстанавливал разрушенное хозяйство, но атмосфера угнетала. Вроде люди даже успели засеять часть полей, но всё выглядит отвратительно. Я приказал один раз заехать в такую деревню, посмотрел на нищету, оборванных детей и впал в тоску. Думаю, несколько мешков зерна и крупы, оставленных мной, помогут им выжить.
На ямских станциях и постоялых дворах картина была не лучше. Станционные смотрители смотрели на мой караван без особой доброты. Чувствовалось всеобщее озлобление и страх. Народ ещё не отошёл от пережитого ужаса.
— Надо думать о припасах, — сказал фон Шик, когда караван остановился на ночлег у очередного разорённого хутора. Словак стоял у костра, чистил карабин, и лицо у него было усталое, осунувшееся. — Боюсь, того, что мы везём с собой, не хватит. Вернее, получится впритык. Ведь в Орской крепости наверняка такая же ситуация с провизией. А ещё народу прибежит, узнав, что добрый граф Шереметев просто так раздаёт хлеб и гречку. Сено надо будет точно искать, и побольше, а то кони перемрут. Как без них в степи против разбойников и кочевников? Заодно рыбы наловим и закоптим. Запас мошну не тянет.
— Знаю, — отвечаю, глядя в костёр и помешивая угли палкой. — По приезде разберёмся.
— А если в Оренбурге то же самое?
— Тогда будем думать дальше. Хотя здесь достаточно войск, значит, купцы должны подсуетиться. Если что — куплю всё необходимое.
Фон Шик вздохнул, ничего не сказал. Только повертел карабин в руках и сунул его обратно в чехол. Где-то в степи завыл шакал — тоскливо, протяжно, как будто оплакивал кого-то.
К Оренбургу мы подъехали утром, когда солнце уже поднялось над степью и залило окрестности светом. Город был обнесён земляным валом и десятком бастионов. С виду укрепления слабые, но при наличии хорошей артиллерии здесь можно остановить даже сильную регулярную армию, а не только плохо организованных восставших. Несмотря на раннее время, рабочие с солдатами уже трудились, восстанавливая валы, дорогу и разрушенный посад. Мне такая картина приятна — значит, власть наводит порядок.
Внутри нас встретили деревянные дома и редкие каменные здания, церкви с зелёными куполами, лавки, только начавшие открываться. Следы боёв давно ликвидированы. Смущают только грязные улицы. Зато туда-сюда снуют солдаты, казаки и мирные жители, с подозрением косящиеся на гостей. Бабы с коромыслами идут к колодцу, опустив головы, не глядя по сторонам. Пыльно, шумно, неуютно. Город, который пережил осаду и не сдался, но заплатил чрезмерную цену. С обеих сторон погибло слишком много людей.
Ещё вчера нас встретил человек, найденный Афанасием, объяснивший, где лучше остановиться. Мы решили разбить лагерь за городом, выстроив вагенбург. Слишком много ценных вещей везёт караван. За валы я въехал в сопровождении фон Шика и двух бойцов, дядька остался обустраивать стоянку. На блокпосте нас встретил заспанный офицер, даже не ставший проверять бумаги, услышав, кто я такой. Значит, меня здесь ждут.
Наш отряд сразу направился к зданию губернской канцелярии, вокруг которой было достаточно людно. В отличие от обычных сановников империи, местное начальство предпочитало начинать рабочий день с утра. Я поднялся на второй этаж большого каменного дома и доложил секретарю о приезде. Около кабинета местного начальника скопилось немало людей — судя по виду, просителей. Но меня сразу пригласили внутрь.
Кабинет Ивана Андреевича Рейнсдорпа оказался достаточно просторным. Большую часть помещения занимали письменный стол с несколькими стульями и книжный шкаф. На стенах висели портрет императрицы и карта Оренбургского края, включая прилегающие земли. Сам губернатор — высокий, сухой, с вытянутым лицом и блёклыми глазами, одет в светлый кафтан. Он вообще не похож на хозяина проблемного региона. На голове парик с тщательно уложенными волосами, ещё и сияющий орден на груди. Хозяин помещения будто собрался на бал. А ему не мешало бы объезжать окрестности, вникая в подробности. Скоро зима, и неизвестно, как её переживут люди. Только какие поездки по степи в бархатном наряде и белых чулочках?
Он смотрел на меня, скрывая интерес и даже некое опасение. Теоретически я губернатору не подчиняюсь, так как получил командование над крепостью. Но Орск сейчас — перевалочный пункт, важный для гражданских дел. И вообще, с местной властью надо дружить — одно дело делаем.
— Граф Шереметев, очень рад, — произнёс губернатор с лёгким акцентом, указав мне на стул. — Я наслышан о вашем… назначении. Вам предписано служить в Орской крепости. Дело нужное. Там сейчас неспокойно. Гарнизон маленький, офицеров почти нет. Укрепление устояло, поэтому людей отправили на другие участки. Надеюсь, вы наведёте порядок. Впрочем, более детально обо всём вам расскажет генерал Голицын. Он завтра должен вернуться из Сакмарского городка.
Стараюсь говорить ровно, без раздражения.
— Я постараюсь, Иван Андреевич. Но мне нужна помощь. В первую очередь — продовольствие для жителей крепости. С военным ведомством мы всё обсудим сегодня же. Насколько я понимаю, гражданское население должно снабжаться при помощи казны. Не подскажете, как там обстоят дела с хлебом?
Рейнсдорп поморщился, будто съел лимон. Он потянулся к бумагам, полистал их, потом отодвинул в сторону. Думаю, проделанные действия призваны показать, насколько чиновник занят и погружён в рабочий процесс. Стоп! Надо успокоиться и настроиться на сотрудничество. Иван Андреевич может легко мне навредить, но надо, чтобы он помогал. Хватит детских поступков, речь о жизнях людей.
— С этим трудно, граф. Казна пуста. Армия недополучает жалованье уже полгода. Чего говорить о гражданских служащих? Мы обеспечили людей, чем смогли. Но склады пусты, ждём поступления провизии со дня на день. Честно говоря, узнав о вашем приезде, мы немного вздохнули.
Смотрю на него внимательно. Он меня за дурака держит? Мол, приехал денежный мешок и всех накормит? Следующие слова чиновника подтвердили мою правоту.
— Ведь ваши люди не просто так купили склады в Самаре и наняли столько судов с телегами. Мне доложили, что с вами прибыл огромный обоз с какими-то грузовыми телегами. Значит, продовольствия должно хватить всем. Может, вы даже поделитесь с нами?
— Нет! — отвечаю тихо, услышав столь наглую речь. — Это запасы на всякий случай, которые могут понадобиться весной. К тому же немалая часть моего груза — это инструмент, механизмы и семена. Я подумал, что имеет смысл прикупить здесь земли и посадить крестьян, коли придётся куковать в Орской крепости пять лет. Поэтому соизвольте отдать приказ вашим подчинённым, чтобы всё положенное было доставлено на место в течение месяца. Касательно армии — это другой вопрос.
Губернатор обиженно поджал губы. Помолчал, потом снова начал копаться в лежащих на столе бумагах. Наконец он нашёл три жёлтых листа, испещрённых какими-то закорючками, изрядно попорченных кляксами.
— Напротив расположен кабинет князя Баратаева Ивана Михайловича. Он отправлен ко мне на помощь в качестве товарища губернатора и представляет здесь Казначейское ведомство. Все вопросы снабжения, а также споры прошу решать с ним. У меня хватает иных дел, — сухо произнёс датчанин. — Рад был познакомиться. Также наше общество с удовольствием примет вас. Но лучше после наступления холодов. Сейчас все заняты, да и шайки разбойников продолжают безобразничать. Пока сухо и тепло, тати вместе с кочевниками пытаются воспользоваться нашей неразберихой.
Встав со стула, киваю Рейнсдорпу и направляюсь на выход. Скажем так, разговор оказался познавательным. По крайней мере, теперь знаю, чего ожидать от главы края. Ничего хорошего.
Выйдя в коридор, я быстро пробегаюсь по листам, переданным губернатором. Забавно. Вернее, хреново.
Князь Баратаев оказался совершенно непохожим на губернатора. В отличие от более прямого датчанина, Иван Михайлович разговаривал мягким и вкрадчивым тоном. А его масленые глазки и сладкая улыбка должны быть свойственны какому-нибудь купчишке, а не серьёзному чиновнику. Он встретил меня, вскочив с рабочего места, предложил чаю, затем долго рассыпался в любезностях, приглашал на обед. Казначей говорил про трудности, нехватку средств, про то, как он лично борется за каждую копейку. Человек прямо горит на работе и болеет делом.
Только кабинет у князя обставлен богаче губернаторского — ковры, хрусталь, дорогая мебель. На столе — серебряный прибор для письма. Да и сам он разодет будто на парад. Датчанин по сравнению с ним — образец скромности. Ещё пухлые пальцы обвешаны перстнями с крупными камнями, чего я особенно не люблю. Ладно женщины, но мужик в таком виде выглядит нелепо.
— Ваше сиятельство, — Баратаев продолжил плести словесные кружева, прижав руки к груди. — Здесь медвежий угол, сами видите. А казна далеко. И добрые люди помогают чем могут. Я слышал, вы привезли обоз. Провиант, инструменты, ткани. Может, поделитесь? У нас тут тоже люди голодают. И церквям надо помогать, и сиротам, и больным.
Произнеся свою речь, собеседник посмотрел на меня таким честным взглядом, что стало страшно. За местный народ, конечно. Судя по жирной роже, казначей точно не голодает. Если же продать надетые на нём драгоценности, то можно накормить не только город Оренбург, но и всю губернию. Он бы хоть одевался скромнее. И какое отношение ко мне имеют церкви? У них есть своё начальство, весьма небедное, надо заметить.
Мне с трудом удалось сдержаться и не вспылить. Я просто начал смотреть на творящийся спектакль как на паноптикум. Заодно вспомнил досье, составленное секретарями. Про Баратаева говорили: «казнокрад каких поискать, но хитрый». Усмехаюсь про себя. В чём заключается хитрость? Или ранее чиновник имел дела строго с умственно отсталыми людьми?
— Князь, я привёз товары не раздавать, а для дела. Своего. Поэтому предлагаю забыть про обоз и вернуться к нашим делам. Насколько я понял, в Орской крепости не только недостаток продовольствия, но и долг по жалованию более полугода. Это ваши люди, находящиеся на государственном довольствии: таможня, почта, ямская станция, чиновники при канцелярии, а также уездные. Судя по списку, — тычу пальцем в переданные мне каракули, — всего на довольствии казны находится тридцать пять человек, которых вы обязаны снабдить не только провизией с деньгами, но и тканями, кожей, а также бумагой.
Баратаев с виду остался приветливым, только его глаза стали холоднее льда, полыхнув чем-то нехорошим.
— К сожалению, вы плохо понимаете сложившуюся ситуацию, Николай Петрович, — грустно произнёс сидящий передо мной чиновник. — Денег нет, как и хлеба с прочими положенными припасами. Думаю, через полтора — два месяца мы сможем перебросить к старой столице края хоть немного требуемых ресурсов. Пока же…
Иван Михайлович развёл руками, демонстрируя свою беспомощность. Какой актёр! Ему бы играть подлецов и торгашей в моём театре. Такой классический типаж, что хочется дать ему в рожу. Только я сменил тактику и более не собираюсь давить. Однако с такими чиновниками нельзя миндальничать. Тем более что казна выделила для бывшего мятежного края немалые ресурсы. Например, мы сопровождали немалый обоз, который привёз в Оренбург зерно, крупу и много всего необходимого.
А этот деятель хочет повесить содержание крепости на меня, прекрасно понимая, что никакие расписки потом не будут оплачены. Ведь в канцеляриях сидят такие же Баратаевы. Ещё надо учитывать, что в сентябре погода может резко испортиться. Дожди размоют местные дороги, а плыть вверх по течению без бурлаков — бесперспективное занятие. Этого чиновник и добивается. Мол, зиму как-нибудь переживёте, а далее решим.
Не пойдёт. О чём я и сообщил махинатору.
— Если довольствие, как денежное, так и товарное, не будет доставлено в Орскую крепость до первого сентября, то я поступлю следующим образом, — делаю небольшую паузу, глядя в улыбающееся лицо и холодные глаза. — Я отправлю в Оренбург всех государственных служащих с семьями. Зачем мне зимой люди, на которых нет еды? Вместе с этим в Петербург уйдёт бумага на имя президента Ревизион-коллегии Александра Матвеевича Хераскова. Кстати, у меня с ним замечательные отношения. Это будет не жалоба, а полный отчёт обо всех хозяйственных операциях вверенной мне крепости. Скажу больше, мой бухгалтер уже прибыл на место и начал работу. Возможно, письмо в столицу уйдёт раньше. Дебет с кредитом мы сведём быстро, не переживайте.
Однако чиновник придерживался другого мнения. Его улыбка стала напоминать застывшую маску, а глаза забегали, как у нашкодившего мальчишки. Только здесь речь идёт немного о другом. Понятно, что при Екатерине чиновники воруют практически безнаказанно, но есть определённая мера. Невыплату жалования и оставление людей без хлеба не простят. Тюрьмы Баратаев избежит, зато тёплое место потеряет. А для таких персонажей это хуже ареста. Он ведь привык к определённому уровню жизни, долго налаживал связи — и вдруг такой поворот.
Естественно, князь заюлил. Я уже понял его манеру общения, ожидая нового спектакля. И не ошибся.
— Николай Петрович, Оренбургская оборонительная линия тянется на пятьсот вёрст. Ещё есть городки на Сакмаре и Самаре. Большая часть из них была разрушена бунтовщиками. Устояли только Оренбург и Орская крепость, — жалостливым тоном начал Иван Михайлович. — Если у вашего городка только недостаток провизии, то остальные селения необходимо поднимать из руин, на что сейчас брошены все силы. Людям просто негде жить. Добавьте к этому недостаток дров и буквально всего. При этом мне известно, что вы привезли продовольствия, способного содержать целый полк более года. Войдите в наше положение и помогите в тяжёлое время. Конечно, казна выпишет вам расписки. Если хотите, то сумма будет гораздо выше, чем нынешняя цена на провизию.
Снова этот масленый взгляд и подленькая улыбочка, впрочем, быстро пропавшая. Просто дядя немного увлёкся и забыл, с кем имеет дело. Я, вообще-то, один из самых богатых людей России. Какие, к чёрту лысому откаты? Крысить на поставках зерна сотне человек? Даже если я буду нищим, умирающим от голода, то это неприемлемо.
Не люблю я эту публику. Понятно, что грузины начиная с правления Петра I, верно служили России. Многие из них действительно принесли нам немало пользы. Один Багратион чего стоит! Но почему-то историки стыдливо умалчивают, что люди банально спасались от тотального уничтожения или необходимости быть слугами турок и персов. А ещё меня не устраивает, что беглецов сомнительного происхождения записывали в бархатную книгу империи как настоящих князей. То есть владельцы десятка баранов и половины горы встали вровень с Рюриковичами, Гедиминовичами, Вельфами, Вительсбахами или Чингизидами.
Вот и Баратаев больше походил на барыгу с рынка XXI века, нежели на аристократа. И дело не в его внешности. В Российской империи не смотрят на цвет волос, глаз и форму носа. Просто этот человек недостоин именоваться князем.
В очередной раз ловлю себя на мысли, что управленческий аппарат империи прогнил насквозь. Обидно, что честных людей хватает, есть достаточно строгий надзор, чиновники боятся Ревизион-коллегию и Тайную экспедицию. Только фактически безнаказанное мздоимство не прекращается, а даже процветает буйным цветом. А как иначе? Всё окружение Екатерины погрязло в воровстве и непотизме. Если второе — нормальное состояние для сословного общества, то первое — просто кошмар. Как иначе назвать это состояние? Может, тупик. Ведь люди смотрят на то, что происходит в столице. Если высшему чиновничеству позволено буквально всё, а фаворитов попросту осыпают золотом, при этом любовники императрицы также активно лезут в государственные дела, запуская липкие ручонки в государственный карман, то вполне понятна реакция региональных начальников, которые на местах творят что хотят.
А коли возникнут проблемы, то всегда можно занести в высокопоставленные кабинеты Петербурга, и всё будет хорошо. Более того, наиболее ушлые сколачивают состояния в дальних губерниях и лезут наверх, штурмуя столицу. Не удивлюсь, что сидящий передо мной человек также сделает карьеру. Хотя он уже неплохо взобрался по чиновничьей лестнице.
Но дело не в персоналиях, а в системе, очень напоминающей моё время. Только там хуже. Понятие чести среди государственных служащих — это нонсенс. Многолетний отрицательный отбор сделал своё дело. Здесь хоть есть честные люди вроде Миниха или князя Вяземского, считающихся неподкупными.
Что не отменяет моего желания перерезать горло Баратаеву. Такие люди недостойны называть себя дворянами, тем более князьями. Нормально я так вжился в местные реалии. Скоро стану эталонным аристократом. Хотя мне просто за державу обидно. Потенциал у нас колоссальный даже в 1775 году. Кроме разрухи, по дороге я видел людей — сильных, упёртых, трудолюбивых, не опускающих руки. Это главный актив России, а не природные богатства, которые в нынешнюю эпоху практически не используются.
Тем временем чиновник что-то прочитал в моих глазах и заегозил жирным задом на стуле. Обшивка даже противно заскрипела, вызвав у меня брезгливую гримасу. Лицо собеседника тоже изменилось, став заискивающим и ещё более неприятным. Просто какой-то биомусор. Никчёмный паразит.
Высказать чиновнику, что я о нём думаю? Зачем? Какой смысл метать бисер перед свиньёй? Поэтому я произнёс другое.
— Иван Михайлович, я предлагаю вам сделку.
— Какую? — казначей сразу активизировался. С лица князя снова произошли метаморфозы, сделавшие его омерзительным.
— Назовём наше соглашение нулевым вариантом. Вы поставляете в Орскую крепость положенные деньги и товары. Пусть с задержкой, но приемлемой, чтобы люди не возмущались. Ещё раз предупреждаю, что я не буду тратить личные средства на государственных служащих. Зато в ближайшее время в окрестностях укрепления будет наведён порядок, исчезнут разбойники и уменьшится число просителей. Вы можете спокойно присвоить себе эти достижения, так как я не буду ничего писать в столицу. Или мы начнём воевать. Поверьте несмотря на опалу, у меня очень много высокопоставленных друзей и родственников. Силы изначально неравны. Не в вашу пользу. Поэтому давайте подпишем мирное соглашение и будем его соблюдать. Я буду в городе ещё два дня. Если захотите — найдёте мой лагерь.
[1] Речь о Николае Некрасове.