Следующим утром я просыпаюсь не от пустоты в постели, а от странной, почти осязаемой тишины. Воздух в замке стоит неподвижно, густой и тяжелый, будто само время задержало дыхание.

Босиком подхожу к окну — и сердце замирает. Сегодня же канун окончания года, а это значит, что в деревне наверняка кругом веселье: с улочек в деревне доносится запах пирогов, горячих напитков, а вечером небо окрасит салют. Одно из моих любимых времен года, когда ночь превращается в сказку.

И я вдруг думаю, почему бы не устроить праздник здесь? Да, мы с Дареном не семья и далеко не товарищи, но это же конец года, начало новой жизни. Отличный повод стать чуточку ближе друг к другу.

Раскрываю сундук, где аккуратно сложены платья, которые для меня любезно положила Аро. Выбираю наряд цвета поздней осени и быстренько облачаюсь в него. Ткань обтягивает грудь, талию, струится по бедрам. Впервые за долгое время я вижу не жертву, не пленницу, а женщину. Почти королеву.

Кухня встречает меня привычной мертвой тишиной и запахом угасающего очага. Аро стоит у котла, медленно мешает что-то серое и на вид вполне безвкусное.

— Аро! — голос срывается от волнения. — Сегодня же конец года! Праздник!

Она оборачивается. В ее старых глазах — не удивление. Только бездонная печаль.

— Так и есть, госпожа, — грустно произносит она. — Но эти стены давно забыли вкус праздника. Драконы не отмечают подобные события.

— Мы с тобой не драконы! — почти кричу я, и золотое платье шуршит, будто само просит не сдаваться. — Не позволим же их вечной зиме проглотить наш свет! Мы выпечем каравай. Зажжем бенгальские огни. Мы обязаны.

— Господин не любит суеты, — начинает она, но уже не так твердо.

— А ты пробовала радовать его просто потому, что захотела, а не потому что должна? — подхожу ближе, беру ее за руку. — Помоги мне. Хоть раз. Дай ему почувствовать, что здесь еще живет тепло.

Она смотрит на мое платье, на глаза, в которых, наверное, горит все солнце, что я принесла с собой. И в ее взгляде что-то ломается — тихо, как лед под первым лучом.

— Хорошая ты, Элла… — шепчет она. — Ладно. Рискнем. Может, и правда пора устроить праздник.

И мы бросаемся в работу, как две ведьмы, решившие украсть у вечности один-единственный день.

Кухня оживает. Аро творит чудеса у печи, я погружаю руки в тесто — теплое, живое, пахнущее детством. Вдавливаю изюм, орехи, шепчу старые слова. Пахнет медом, корицей, имбирем. Готовим фазана в ягодах, варим пряное вино — оно булькает в котле, словно смеется.

А уже в зале принимается за сервировку. Достаем скатерть, свечи. Плетем гирлянды. И все это вмиг придает какой-то невероятный уют дому, словно здесь всегда жили люди, нет, даже семья. Холодный мрамор теплеет, тени начинают танцевать. Ощущение, что ледяная гробница впервые за века дышит.

— Что это за безумие происходит в моем замке?

Голос Дарена заставляет нас вздрогнуть и обернуться.

Он стоит в дверях, смерив нас высокомерным, холодным взглядом. Но удивительное другое: не злиться и даже не ругается. Только с любопытством поглядывает.

— Доброго вечера, — киваю.

— Я спросил: что здесь происходит? — повторяет он.

— Сегодня Новый год, Дарен. День, когда мы делимся светом. Мы… я хотела подарить тебе хоть каплю тепла. Так… принято у людей.

Он молчит, только смиряет меня пронзительным взглядом. И мне уже кажется, что затея глупая, сейчас Дарен устроит мне здесь, однако он лишь спокойно спрашивает:

— Так «мы» или ты? — переводит взгляд на Аро.

— Это была моя идея, — твердо говорю я.

— И ты правда думаешь, что эти свечки и ленточки разожгут то, что тухло тысячелетиями?

У меня перехватывает дыхание от волнения. Я ведь действительно так думала. Что праздник можно создать, если очень постараться. А мы старались, от чистого сердца.

— Нет, — робко отвечаю. — Но… Если не провожать год, если не соблюдать традиции, как узнать тогда, что приносит радость, а что нет. Прости, я… Тебе… не нравится?

— Люди придумали это для детей, ерунда и только, — отрезает он и поворачивается, чтобы уйти.

И тогда что-то во мне лопается.

— Подожди, — хватаю его за рукав, пальцы дрожат. — Просто поужинай с нами. Я готовила, старалась. Я очень хотела, чтобы… тебе понравилось. Пожалуйста.

Он замирает. Несколько долгих секунд стоит ко мне спиной, и мои надежды уже успевают рухнуть, как вдруг Дарен поворачивается. Ощущение, словно он впервые видит меня, да и в целом, все то, что я пытаюсь вдохнуть в этот ледяной дворец.

— Ты готовила? — в голосе настоящее удивление. — Сама?

В ответ я неуверенно киваю.

— Что ж… — задумчиво тянет он. И эта пауза сродни вечности, заставляющей меня знатно понервничать. — Я оценю ваш «труд».

— Правда? — не верю я.

— Я же сказал.

— Ух ты! Это… это здорово! Идем!

И на радостях я веду его скорее к столу. Иду, а сама волнуюсь до невозможности. И давай, чтобы хоть как-то отвлечься, рассказывать о зимнем каравае, об обетах, о бенгальских огнях. А уже за столом я отламываю кусок теплого хлеба и протягиваю Дарену. Пожалуй, впервые за долгое время я волнуюсь: понравится ли моя стряпня, не растеряла ли я навыков. Еще и его холодные пальцы нарочно задерживаются на моих — и по коже бежит ток.

Дарен правда не спешит откусывать. Сперва он просто подносит кусок к носу, втягивает аромат, словно проверяет, достоин ли хлеб его губ. Затем все же откусывает, и в этот момент глаза его расширяются.

— Невероятно, — выдыхает он. — Это… ты сделала?

Я только киваю. Лицо пылает, уши горят, я готова провалиться сквозь пол. Он смотрит на меня так, будто впервые видит.

И вдруг — этот звук.

Короткий, низкий, чуть неловкий смешок, будто он сам не ожидал, что способен на такое. Он вырывается у него из груди, теплый, живой, человеческий.

— Похоже, я сильно недооценил эти пальцы, — говорит он, и взгляд его медленно, неторопливо скользит по моим рукам — от запястий к кончикам пальцев, которые еще пахнут тестом и медом. В этом взгляде нет насмешки. Есть что-то другое. Голодное. Но уже не звериное — теплое. — Хлеб… выше всех похвал, Элла.

Я задыхаюсь. Сердце делает кувырок и падает куда-то вниз, в живот, в бедра. Это слишком. Слишком много. Слишком настоящее.

А потом случается чудо.

Его губы — те самые, что умели только приказывать, насмехаться или брать без спроса — медленно, осторожно, будто боясь спугнуть момент, растягиваются в улыбку. Не кривую усмешку дракона. Не холодную ухмылку. Настоящую. Теплую. Чуть неловкую, словно мышцы давно забыли, как это делается. Уголки глаз смягчаются, в алом зрачке вспыхивают золотые искры — отражения сотни свечей, что я зажгла ради него.

И в этот миг весь огромный зал, весь ледяной замок, все тысячелетие одиночества — все отступает.

Лед тает.

Прямо у меня на глазах.

— Кто научил тебя готовить? — спрашивает Дарен.

— Ну… — и я начинаю рассказывать. Мне, на самом деле, так много хочется ему рассказать. О себе. О прошлом. О том, что мне нравится и о чем мечтаю. Может, это глупо, но я с каждым днем все больше растворяюсь в Дарене. В нашей с ним близости. И мне страшно, как никогда, наверное. Ведь… для него я — плата. Не девушка. Не та, с кем бы он хотел делить дом и ночи.

И это… меня все больше пугает.

Ведь однажды мне придется уйти.