Вероника собирает сумку. Она кладет полотенце, крем с защитой от жгучих солнечных лучей, бутылку воды. Осматривается в поисках чего-то, что послужит подстилкой. Можно ли на этом пляже взять напрокат шезлонг с зонтиком и вообще, как выглядит отдых на Лазурном берегу, Вероника не знает. Маржори, радуясь за подругу, снабдила ее парой советов, но они, в основном, касались ресторанов.
Все оказывается просто, обычно и таким же, как везде: дикие места, куда спешат наперегонки отдыхающие и втыкают зонтики, пользуются большим спросом, чем частные пляжи. Но именно туда тянет Веронику, на особенную, привилегированную территорию, несмотря на недовольство Жан-Пьера. Он пожимает плечами и предоставляет ей самой платить за свое баловство.
Чем заняться летом, что вообще делают французы летом, Вероника раньше тоже не знала. Августовский Лион замер, безлюдные улицы навевали тоску. Половина магазинов закрылась, а бары вывесили объявления, что откроются в следующий раз не раньше сентября.
А ведь где-то, совсем близко, лежит берег Средиземного моря, Ривьера, куда наверняка стремятся горожане в поисках солнца и соленых брызг, вечернего променада и узаконенного безделья. Мать то дикарем, то по удивительным образом доставшейся путевке возила маленькую Веронику в Крым, не каждое лето, но все же… Это время оставляло голубое и жаркое воспоминание о быстро пробежавших каникулах и обещало, с замиранием Вероникиного сердца и предвкушением, такой же июль в будущем.
Поездка на поезде куда-то вниз по карте, через яблочные остановки и полустанки с горячей картошкой, — все это складывалось в особенную мозаику лета: книжки не из школьной программы, арбузы, коленки в зеленке, мамин смех и нестрашные наказания за ныряние с мальчишками в скалах. Вероника была готова ко всему, даже к очередям в пахнущие мокрыми тряпками столовые, лишь бы скинуть, оставить на перроне Курского вокзала серость учебного года, скуку безлюдного двора и пыль большого города.
— Скоро лето заканчивается… В городе стало так пусто… Что здесь принято, м-м-м… жителям жарких французских городов, делать летом? Может, мы тоже можем куда-нибудь поехать? Луиза от нас отдохнет… И мы будем только вдвоем…
Вероника не дождалась никаких предложений от Жан-Пьера и решила сделать ход сама. Он вернулся накануне вечером. Она надеялась, что он к ней сразу зайдет, но он остался в дальней комнате, служившей ему и спальней, и кабинетом. Тихий, погруженный в свои мысли, Жан-Пьер разбирал свой рюкзак, доставал оттуда вещи и очередные тонкие брошюры. Она встала у двери, не заходя внутрь, и наблюдала за ним.
Жан-Пьер выпрямился. Вероника пыталась понять его настроение, но лицо ничего не выражало. Как будто он все еще оставался где-то далеко, а домой вернулась только его оболочка. Ей захотелось щелкнуть перед его носом пальцами или ущипнуть, но сдержалась. Вместо этого она добавила нотку кокетства в довольно глуповатый, как сама понимала, вопрос. Но надо же было с чего-то начинать…
— А что надо делать летом? — совершенно спокойно ответил Жан-Пьер. — Отдыхать… Мы тоже можем поехать на море. Знаешь, я ведь и сам об этом думал…
— Правда? Куда? Когда? Здорово! Супер!
Оказывается, все так просто — надо было лишь спросить. Жан-Пьер подошел ближе, мягко взял ее за плечи, посмотрел в глаза, как будто что-то просчитывая в уме. Веронике показалось, что он смотрит сквозь нее, захотелось оглянуться и проверить. Она была готова к словам про много дел, про нескончаемую прорву обязанностей в ассоциации, про ее эгоизм, который не должен перевешивать интересы семьи и гуманизм…
— Мы поедем на Лазурный берег. Конечно, мне будет очень приятно с тобой провести недельку! Я ведь так часто тебя покидаю… Правда, знаешь, моя милая, мы не сможем там быть долго, хотя… Ты сможешь остаться и на подольше, на сколько захочешь, даже когда мне придется вернуться в Лион.
«Сколько захочешь?» — Вероника растерялась. Она уже совершила короткий набег на сайты с отелями и ценами в разных городках с восхитительными названиями, обдающими свежестью морского бриза. Выбрать самой оказалось сложно. Все приличное выглядело недешево. Деньги, которые она получала из Москвы, были небольшими по французским меркам. Луиза и Жан-Пьер никогда не спрашивали ее об этом. Просто помогли открыть счет в банке. Спасибо им. При этом они считали, по умолчанию, что у нее есть какой-никакой собственный доход и она может платить за себя сама.
Ее поиск жилья на побережье оказался никому не нужен. У Луизы там имелась квартира.
— Квартирка, — небрежно бросила мадам, как будто застеснявшись вдруг открывшихся богатств, — le petit appart. Маленькая квартирка. Наша семейная собственность…
— Бляха муха! Гребаный мудак! И это, блин, пляж называется? Козлина, ну козлина! Куда притащил? Вот она, мечта офигенная — Лазурка! Мергезами-сосисками хреновыми на керогазе воняет — все, блин, пропитается этой мерзостью, все мои вещи! — раздается над самым ухом Вероники.
По-русски! Она не сразу понимает, что этот визгливый голос принадлежит миловидной молодой женщине. И да, вся тирада прозвучала на русском языке, ну да, в целом на русском, не будем придираться. Женщина бросает в сердцах полотенце, всем видом показывая свое разочарование и недовольство.
Вероника поднимает голову и отмечает, что полотенце очень красивое. «Дорогое, наверное, — проносится в голове, — а кому она это все выговаривала-то?»
Женщина расправляет полотенце, продолжая ворчать под нос разнообразные ругательства. Веронике становится ясно: дама говорит сама с собой, судя по всему, выпуская пар.
— Oui, mon amour, mon chouchou, — женщина через несколько минут уже сладко лепечет в телефон, вытягивая длинные ноги на шезлонге. — Любовь моя, зайчик, я уже заняла шезлонг. Кофе? Конечно, я сейчас приду! Мне с молоком пожалуйста, chéri! Спасибо-спасибо! Люблю-бегу!
Женщина резко встает. Вероника, которая с замиранием сердца тянет шею в ее сторону, не успевает отодвинуться и получает локтем по голове. «Как неудобно», — думает она, потирая ушибленное место и не понимая, кто перед кем должен извиняться.
— Оh! Excusez-moi madame! — верещит дама, делая виноватое лицо. — Je suis désolée! Извините, мадам… Очень сожалею… Кошка драная, другого места что ли не нашла, где рассесться… Ничего, зато, того, получила по башке… Вот он пляж, в долбанной галечной Ялте и то, это, пошикарнее будет. А народ! Отстой! Где они, блин, такие купальники уебишные находят на свои обвисшие задницы? А полотенцами небось еще утром типа пол мыли…
Вероника вскидывает глаза и видит, что спина в белом купальнике удаляется. До нее доносятся слова, не похожие на извинения. Или ей послышалось? Теперь ни за что невозможно показать, что она поняла про «кошку драную». Сплошное расстройство.
Жара раскаляет землю. Пляж действительно выглядит убогим. Через какое-то время Вероника складывает полотенце, запихивает обратно в сумку крем от загара, глядит с неприязнью на море, на играющих у кромки соленых волн детишек, на беззаботных людей, расстилающих подстилки на камнях. Тяжело переваливаясь по песку, она зачем-то идет к прибрежным кафе. Ей хочется, чтобы позвонил Жан-Пьер, вот так же, как этой хамке звонил муж или кто он ей там. И чтобы Жан-Пьер тоже позвал ее выпить кофе на террасе. Оттуда они будут глядеть на искрящиеся дорожки зелено-голубой ряби. И еще ей очень хочется познакомиться с этой русской, неважно, кто она, откуда, пусть даже ругается и, скорее всего, плоско шутит.
Море казалось поначалу спасением, отдушиной, бегством от сумрачной лионской квартиры, где отношения между ее обитателями вместо того, чтобы становиться понятнее, запутывались еще больше. Вероника многого ждала от поездки с тем, кого опасливо, пробуя это слово на вкус, уже называет женихом. И она сразу же с восторженной готовностью начала все вокруг любить: и веселую праздную толпу, и маленькую, но уютную квартирку, от которой было рукой подать до пляжа, и свой новый купальник.
Правда, пару дней спустя Жан-Пьер исчез один раз, оставив ее на берегу «на коротенькие пару часов», потом второй раз и не появлялся до самого вечера. Вероникин праздник начал терять былое очарование, тускнеть. Оказывается, курорт и нега подходят только тем, у кого в душе мир и порядок. Радостные расслабленные люди теперь вызывают лишь раздражение. Дети путаются под ногами и все как один капризны, плохо воспитаны и со спутанными волосами. Высокомерные официанты ее почти никогда не замечают. Веронике уже не хочется пить кофе. Солнце светит слишком ярко и накаляет все вокруг. Даже легкий бриз не спасает.
«Может, вернуться в квартиру, принять душ, а потом залечь под вентилятором с книжкой?» — думает она. Вероника угрюмо идет по набережной, уходя все дальше от пляжа с его разноголосой бикинной суетой и незатейливыми ресторанчиками с дежурными мидиями. Обогнув тяжелый портал собора, она поднимается по улице прочь от криков чаек и метрономно разбивающихся волн о скалистый шов залива.
Звуки города, выхлопы автомобилей, шум толпы и привычные магазины успокаивают Веронику. «Да, — приходит она к умозаключению, — на море надо приезжать счастливой. Здесь слишком высокая концентрация удовольствия, радостных ожиданий и любви. Чтобы плыть в такой воде, нужно хоть немного всем этим обладать. Иначе выпихнут, как чужеродный элемент. Может, это просто зависть? Зависть к этим беззаботным отдыхающим, которые еще и глупо держатся за руки… Вот где Жан-Пьер? Где его черти носят? Что за постоянные дела? Почему я все время вынуждена быть одна?»
Звонит телефон. Вероника ищет его, роясь в сумке и комкая полотенце, пока не выуживает телефон откуда-то снизу.
Это не Жан-Пьер. Ей не хочется сейчас ни с кем разговаривать, но она отвечает. Радостные приветы Лены немного улучшают настроение. Правда, услыхав, что Вероника на Лазурном берегу, подруга на другом конце телефонной связи теряет голос, будто спотыкается на ровном месте. Потом голос возвращается, но уже подсохшим. Он становится похож на старую туфлю, случайно попавшую под дождь, высохшую, но так и не оправившуюся.
Веронике совершенно не хочется, чтобы в ее словах даже отчасти слышался привкус хвастовства. Да и чем тут хвастать? Если бы она могла все объяснить… Но Лене достаточно просто волшебных названий, которые за тысячи километров обретают краски и магию иной жизни — совсем как у самой Вероники до этой поездки.
— Ну-ну, — цедит она по капле, понемногу разглаживая сморщенный голос, — гуляешь-отдыхаешь? Море типа шумит? Круто! А шеф, между прочим, ждет работу. Когда закончишь? Что ему сказать? Да и мы все тут в связке с тобой и этим, ну, твоим креативом, который ты, того, обещала!
Не надо было говорить про Лазурный берег… Вероника начинает объяснять, что ей требуется буквально пара дней, что она почти закончила, что еще немного и все пришлет, что да, надо чуть-чуть подождать, самую малость, и все будет… Слова скачут горохом, который обычно об стену. Она сама понимает всю невразумительность и их, и нагромождения оправданий. Решает, что сейчас же сядет, прямо тут же сядет, в каком-нибудь кафе, и закончит обещанный «креатив».
Вероника ворошит волосы, на затылке немного влажные. Голова сама собой поднимается, шаг выравнивается при привычно поставленной цели. Лишиться пусть скромного, но дохода и наработанных с таким трудом связей нельзя, недопустимо. Да лучше и впрямь заняться делом, нежели страдать по слишком счастливому морю. Она вспоминает, что вроде бы взяла с собой блокнот…
— Ой! — очередной разбор ею сумочных недр прерывает знакомый голос. — Так вы по-русски говорите! А я сразу и не поняла-то! Блин, во дела!
Перед Вероникой стоит женщина с пляжа, та самая, что назвала ее в сердцах драной кошкой. Ее светлые волосы собраны в хвост, карие глаза внимательны. Она улыбается и протягивает Веронике руку.
— Юлия! Или Жюли, по-местному! — она подмигивает. — Вы там, это, извините меня, что толкнула на пляжу. Не нарочно! Ей-богу! Нет, но вы видели нах… эту помойку? Пляж типа называется! Даже с нашим Крымом, блин, не сравнить! Правда? А разговоров-то, разговоров! Ривьера, тоже мне! А вам оно как? Купались? Детей этих еб… туча! Им же давно, ну, типа в школу пора! Можно было б уже и это, свалить, чтобы людям нормальным дать того, это, отдохнуть.
Жюли тараторит, сглатывая прорывающуюся нецензурность. Поглядывает на Веронику немного сверху с задорным вопросительным подозрением, пытаясь понять, слышала ли та ее несдержанные слова. Вероника быстро решает, что она ничего не слышала. Широко улыбается и пожимает протянутую руку. Рука оказывается холодной и на удивление жесткой.
— Вероника, можно Ника, — представляется, еле скрывая готовую взорваться радость. — Ничего, было совсем не больно. Да и ведь вы извинились…