Ярко-голубое небо похоже на фаянс. Протянешь руку, прикоснешься — и оно зазвенит или разобьется в неосторожном трепете. Птицы закручивают свои спирали, вяжут невидимым крючком воздушное кружево с запахом особенной свежести, запахом счастья.
Вероника идет по набережной Соны, смотрит на охряные дома Старого города, ожившую гравюру с острыми крышами и трубами. Картина прошлого с ней настоящей на переднем плане. Хочется кричать от восторга и чувства свободы, подхватывающего ее над тяжелыми полукружиями мостов. Вероника щурится, глядя на сверкающие солнечные дорожки на воде, и улыбается прохожим. Все они милые, никуда не спешат и улыбаются ей в ответ. Улыбаются просто так.
Почти каждый день Вероника отправляется бродить по улицам. С тех пор как она перебралась в Лион насовсем, как она думает, навсегда, прошло почти два месяца. Вероника приняла город, как дом в наследство. Впрочем, его предстоит еще обжить, заглянуть в чулан, пересчитать тарелки, выбросить старое, сделать чужое своим.
Лето переваливается в душный август. Лион обезлюдел, оставив дома и пустынные площади нагреваться, как им заблагорассудится, а реки — мелеть под тихое бренчание гитар на низкой набережной.
Вероника собирается поискать какую-нибудь работу, пусть даже самую простую, может быть, в одном из симпатичных маленьких бутиков на центральных улицах. Мало ли, где пригодятся ее языки! Она мечтает влиться в здешнюю жизнь, стать частицей лионского воздуха, камешком в тяжелой кладке домов, перышком лебедя, плывущим по Роне. Но Луиза и Жан-Пьер машут руками, округляют в шутливом негодовании глаза и предлагают ей думать только о хорошем и, конечно же, о свадьбе.
— У тебя все равно нет пока никаких прав… Ну то есть прав на работу, — говорит, спохватившись, Жан-Пьер. — Подожди! Куда ты торопишься? Тебе не хватает денег? У тебя же есть доход от квартиры! И ты ведь что-то зарабатываешь своими переводами, рекламой… Здесь, во Франции, с работой очень сложно!
— Да-да, — обязательно вступает Луиза, подхватывая музыкальную тему уговоров, — даже французам сложно, а ты думаешь, что вот так, сразу… Конечно, у тебя хороший, даже прекрасный французский, но ты ведь не можешь соперничать с настоящими носителями языка! А все, что нужно для жизни, мы делим с тобой. Тебе не надо беспокоиться ни о жилье, ни о счетах… Тебе чего-то не хватает? Ты только скажи! — и удивленно, немного театрально делает брови домиком.
Вероника, дав с самого приезда себе слово по большей части смотреть и слушать, не понимает сейчас, что мадам думает на самом деле. Ведь женщина была бы точно довольна, вноси Вероника что-то более существенное в домашний бюджет! Частые разговоры о высоких ценах, о возросшем использовании воды, о новых или старых, но тоже подросших тратах из-за еще одного коммунального потребителя — все это смущает Веронику. Она отдает Луизе часть присылаемых из Москвы денег и видит, что взгляд мадам теплеет. Никто напрямую с ней о расходах не говорит, но все, что Вероника покупает в дом, принимается с одобрением и проверкой срока годности.
— Дорогая, ты становишься членом семьи и пора наконец влиться в нашу работу! Если ты хочешь, конечно, — Луиза входит в комнату. — Сегодня мы, наша ассоциация, устраиваем благотворительный концерт бразильских музыкантов! Jam session!
Вероника уже три дня корпит над переводом аннотации к новым, явившимся покорять российский рынок, косметическим средствам. Она выверяет каждое слово и пытается не допустить ошибки в химических элементах, обещающих вечную молодость. Ей не нравятся такие задания: слишком много банального, лишенного творчества, но очень кропотливого перевода. Делать, правда, нечего: подписалась — так выполняй, что присылают. К тому же платят за такие задания очень неплохо. Лена ее торопит. Вероника догадывается, почему Лена ей помогает, но сейчас это неважно.
Она ставит точку, сохраняет текст, радуясь тому, что может немного отвлечься. Поворачивается к Луизе.
— Концерт? Правда? С удовольствием! А что надо делать?
— Да особенно ничего — просто прийти, выступление послушать, помочь стульчики расставить, пораздавать программки, брошюрки о нашей ассоциации… Мы надеемся, что многие откликнутся. Это самый настоящий концерт. Просто деньги пойдут в фонд помощи тем, кто ждет документов из префектуры, кто ищет защиты…
— Они нелегальные мигранты, что ли? — Вероника удивляется. — Сюда приезжают даже из Бразилии?
Луиза смущается, но быстро возвращает на лицо улыбку, полную терпения.
— Дорогая, ну почему сразу нелегалы? Они приехали к нам учиться, ну, знаешь, есть разные программы для студентов… Потом решили остаться. Ведь в Бразилии так трудно, там такая бедность… Французская бюрократия тянет с разбором их дел… Предвзятое отношение! Вот наша ассоциация помогает им, как может… Любой человек на свете достоен хорошей жизни! И жить может, где хочет! Ты ведь согласна?
Вероника неуверенно кивает, думая, что у нее тоже здесь не вот тебе прямо все выстлано красной дорожкой… Может, ей потом тоже будут помогать устроиться, найти работу? Она рада посмотреть, как это все происходит с бразильцами. Да и вообще: если Луизе нужна помощь, она всегда готова.
Луиза ждет, внимательно следит за лицом Вероники, пытаясь угадать ее настроение.
— Мы всем помогаем, но особенно тем, кому самому сложно, кто одинок, кто приехал сюда без семьи, кто брошен государством… Так как? Поедешь со мной? Я тебя представлю моим коллегам, нашим активистам. Оденься только поскромнее, d’accord? Ладно?
Концерт проходит в большом, похожем на спортивный зал помещении. Вероника ни за что бы сама не нашла это место. Только по большому плакату с бразильским флагом у невзрачного входа можно понять, что здесь что-то происходит. «Зачем рисовать бразильский флаг, если музыканты стремятся остаться во Франции»? — думает Вероника и входит.
Когда после яркого солнца глаза привыкают к полутьме, она различает пожилых женщин, хлопочущих вокруг столов со списками и флаерами. Луиза дает указания. Она пожимает руки, отвечает на вопросы, направляет куда-то осветителей и одновременно успокаивает небольшого роста девушку, чем-то расстроенную, со слезами на глазах.
— Véronique! Дорогая! Иди сюда! Я тебя познакомлю с Маликой! Она из Марокко. Почти никого здесь не знает. Вам будет о чем поболтать. А мы пока займемся делами!
Вероника подходит. Малика встречает ее смущенным взглядом и руки не протягивает.
– ça va? Как дела? Меня зовут Вероника, — говорит ей и присаживается рядом. Девушка одета в плотную черную длинную одежду и платок, низко повязанный полосой на лоб, из-под которого не вылезает ни один волос. Она молчит.
Вероника думает, что под этими нарядами ей, должно быть, ужасно жарко. Пытается ее разговорить, не очень понимая свою роль. Малика тихо произносит:
— Вы такая хорошая, Вероника. Мадам Луиза тоже очень хорошая. Здесь все такие добрые. Меня отпустили только благодаря ей и братьям. Мой отец говорит, что нельзя одной выходить из дома. Мама никогда не выходит…
«Надо же, — поражается Вероника, — какие разные обычаи! Как тяжело живется женщинам в Марокко!» Ее знакомые с работы, правда, ездили в Марракеш, рассказывали о разном, в том числе и о красавицах совершенно европейского вида и даже больше, раскованных и легких, о шумных барах и танцах на пляже. Но не ей судить. Может быть, семья Малики только что приехала в Лион из какого-нибудь отдаленного патриархального места. Но нет, оказывается, они во Франции уже два года. Братья работают.
— Кем? Где работают? — спрашивает Вероника. Не то чтобы ей это очень интересно, но надо же о чем-то разговаривать.
— Я не знаю. Деньги приносят домой. Это хорошая работа, если им за нее платят. Да мы и не спрашиваем, они же мужчины, — отвечает Малика. — Вон мой брат. Я бы и не пришла сюда, если б он не помогал мадам Луизе. А второй брат сказал, что пора домой, сцена готова, еда доставлена, а зря болтаться на разных концертах — это не для нас… Вот мадам с ним говорила, уговорила задержаться немного…
— А ты учишься? — Веронике становится интересно. — Ходишь в школу? Или уже закончила?
— Нет, — тихо, как шелест листьев, говорит Малика, — зачем? Да нас и не принимают в школы… Я учила французский на курсах, когда только приехала…
— Как это не принимают? Во Франции бесплатное образование для всех детей, даже без документов, — Вероника сбивается на слове «дети», подумав, что Малика уже не очень подходит под эту категорию. Сколько ей? Семнадцать? Восемнадцать? Ну и что? Девочка ведь могла учиться тогда, когда только приехала, как все, в школе вместо курсов, понять французскую культуру, не подчиняться ретроградным братьям… Она хочет сказать, что может помочь разобраться с этой несправедливостью, что сходит с ней в префектуру, добьется… Но Малика качает головой.
— Отец сказал, что я уже выросла, поучилась и хватит. Да еще и таких, как я в школу не берут… Знаешь, таких, как мы… В хиджабах не разрешают… Вот ведь такие законы приняли… Дискри… Дискриционные… Я в Марокко училась, но тут нет, я уже большая, другими делами занималась… Да и поздно уже в школу… Лучше дома, в общине. Франция — очень него… негостеприимная страна. Ты тоже ведь иностранка, поэтому я тебе сказала. А так я никому… Сейчас я вот замуж выхожу… И получу все правильные бумаги. Братья знают, что нужно… И женщины у нас в доме тоже… Мы собираемся, читаем разные тексты, обсуждаем, как надо жить…
Вероника хочет узнать поподробнее, как следует жить и зачем было Малике приезжать в негостеприимную Францию, но вдруг задает неожиданный вопрос:
— А жених-то положительный? Из хорошей семьи?
Быстрый взгляд темных глаз. Малика их тут же опускает. Смотрит в пол. Бледная, в своем темном объемном одеянии, она похожа на личинку бабочки. Вероника слышит свой голос и понимает, что только что задала любимый вопрос матери. Вспоминает, как ее саму это безумно раздражало, как она тут же хлопала дверью и отвечала, что это не материно дело, какая там семья у нового кавалера, — ведь не собаку для случки выбирает. Мать, правда, парировала тут же, что если даже собак для случки отбирают, то почему человек готов с кем попало…
— Я его пока не видела, — снова полушепотом говорит Малика. — Но если отец и братья говорят, что он хороший, то значит, хороший. Я буду его любить. Это поможет здесь обосноваться…
Она с заминкой произносит сложное слово и поворачивает голову, выискивая кого-то у сцены. «Брата ищет, наверное», — думает Вероника. Ей становится неуютно. Как будто она прикоснулась к чему-то незнакомому, что невозможно определить ни наощупь, ни по запаху. Остается лишь одно: или принять, или сбежать. Рядом постоять с умным и сочувственным видом не удастся.
— Внимание! Внимание! — Громкий голос прерывает ее размышления. — Мы здесь сегодня собрались благодаря нашему совместному проекту — районной администрации и благотворительной ассоциации «Рука в руке». Все собранные средства пойдут в фонд помощи нуждающимся и тем, кто стал жертвой социальной несправедливости! Наши музыканты — представители разных стран, мы очень рады их видеть! И сегодня все они играют для вас! Музыка и солидарность не имеют границ! Поприветствуем их и всех тех, кто пришел разделить с нами радость этого вечера!
Мужчина сам себе аплодирует и отступает на шаг назад, пропуская музыкантов.
Вероника рада, что может больше не заниматься Маликой. Она разворачивает свой стул к сцене. Оглядывает пространство вокруг. Зал полностью не заполнен, но народ продолжает прибывать и рассаживаться. Люди приходят с детьми, которых стараются усадить и заставить замолчать. Получается плохо. Дети, набегавшись по залу, садиться не хотят и вырываются.
«Наверное, все беженцы, — думает с сочувствием Вероника, оглядывая зрителей. — Одеты плохо, дети неухоженные… Хорошо, что я выбрала из своего гардероба самое скромное. В Москве на концерт я бы не так… Но все равно почему-то чувствую себя слишком, как бы, слишком… нарядной…»
Музыканты играют с энтузиазмом, неплохо, хотя и не очень слаженно. Музыкальный слух Веронике подсказывает, что эта объявленная в программе jam session и была придумана для того, чтобы свалить плохую игру на джаз. Один из гитаристов поет известные песни Жильберту Жиля. Зал слушает плохо. Дети громко разговаривают, родители разворачивают им конфеты. Все кругом хрустят чипсами. Веронике становится обидно за тех, кто на сцене.
— Сейчас будет перерыв, ты мне нужна, — шепчет Луиза, дотрагиваясь сзади до плеча Вероники. — Видишь, вон там внесли кастрюлю? Надо будет разлить суп.
— Суп? — Вероника почти подпрыгивает от неожиданности.
— Да, суп, — шепот Луизы переходит в шипение. — Не поняла, что такого? Или ты думаешь, что тут шампанское будут наливать? Так поможешь? Скажи, если тебе не хочется, я не настаиваю. Ты ведь еще и оделась так… шикарно. Я ж просила — поскромнее…
«Куда уж скромнее? Джинсы, футболка. — Веронике обидно, но она решает ничего не отвечать. — В грязи, что ли, изваляться во имя солидарности?»
Раздражение сдавливает горло колкими когтями. Она его немедленно давит, плющит, напоминая себе про «чужой монастырь». Потом покорно встает и идет к столам, где Малика и две другие женщины расставляют пластиковые стаканчики. Настроение испорчено, хотя она и так чувствует себя здесь с самого начала не в своей тарелке. Еще и эта странная Малика в черном… Вероника хмурит лоб, называет себя снобкой. Тут же на память приходит фойе театра «Современник» с нарядной публикой и очередью в буфет за бутербродами с осетриной.
Невесомая голубиная душа, которую зовут Ника, пролетает мимо колонн театра, над трамвайными полосами рельс и Чистыми прудами, взмывает вверх. Потом она наощупь находит свою хозяйку, вернувшись в полутемный зал недалеко от университетского кампуса в Лионе. «Ладно, это всего лишь благотворительный концерт. Я сама согласилась помогать. Это же прекрасная возможность — посмотреть на работу фонда, настоящую французскую жизнь, принять участие… Я точно не хочу походить на детей из школы Жан-Пьера», — одергивает себя Вероника. Она понимает, что ни Луизе, ни ему такое ее поведение не понравится. Послушно идет к столам, где суетятся женщины.
На нее вдруг пахнуло овощным супом с чем-то… нет, не тухлым, но чем-то глубоко капустно-луковым, тоскливо общепитовским, из давно забытой школьной столовой. Вероника замирает, рука сама сжимает горло. Она сглатывает поднимающийся снизу комок. Потом понимает, что ее сейчас вырвет. Под аплодисменты музыкантам, отодвигающиеся со скрежетом стулья, визг вскакивающих на ноги детей и загоревшийся свет Вероника, убыстряя свой шаг, почти бегом мчится к выходу. Вдогонку ей что-то говорит Луиза. Она пытается обернуться, но ее отталкивают в сторону. Она понимает, что двигается против течения и старается из последних сил избежать столкновения. Зрители плотной стеной жадно стекаются к столам с супом, занимают очередь и ищут по карманам мелочь.
Вероника злится на себя. Вот бы вернуться на неделю раньше и поступить по-другому! Тишина в квартире становится осуждающей. Хочется отдернуть руку, отодвинуться, пересесть на другой стул, выйти на улицу в конце концов. Луиза неизменно добра к ней. Мадам по-прежнему мила и доброжелательна, но последнее время, после той истории с супом, в ее поведении появляется особенная чопорная вежливость.
«Неужели я ее разочаровала»? — думает Вероника.
«А ты как думаешь? Конечно, разочаровала»! — мать приходит по ночам и глядит от двери насмешливо, кривя расползающийся в тенях рот. Вероника хочет возразить матери, ищет слова, но знает, что мать права.
Мадам тогда постаралась объяснить убежавшей Веронике, что нельзя так себя вести, что люди могут обидеться. Добавила, что суп — это прекрасно и питательно. Еще заметила, будто прочитав ее мысли, что на концерт пришли совсем не беженцы, о которых, наверное, Вероника думает не очень уважительно и это совершенно неправильно, а самые настоящие французы, французы с большим сердцем.
— Люди скромно одеты, потому что это неважно, никто никого у нас не хочет поразить особыми нарядами, — отметила Луиза со значением.
Потом она рассказала о нескольких проектах ассоциации, завершив речь небольшой порцией морали о долге каждого справиться с последствиями колониализма, о солидарности с теми, у кого жизнь сложилась не так удачно, как у нее. В этот момент она внимательно посмотрела на будущую невестку, давая понять, как Веронике повезло.
Мадам была в целом спокойна, но говорила с ней, как с избалованной девочкой, не знающей цены хлеба и не научившейся думать о других. Вероника не знала, что ответить. Ей было стыдно, хотя она и чувствовала что-то неправильное в том, что ей стыдно. Она соглашалась с Луизой с полным осознанием своих ошибок и давала обещания исправиться. Правда, где-то в глубине души Вероника понимала, что, случись снова этот чертов суп, ее затошнило бы точно так же. В конце концов, она же успела выскочить и ее позор случился за дверями этого зала, похожего на гараж… Луиза обнимала будущую невестку за плечи. Но сейчас от ее прикосновения тянуло воспитательным обязательством, а сама мадам выглядела уставшей от собственных слов.
Спустя несколько дней Вероника ловит на себе ее взгляд, внимательный, забирающийся вглубь. Луиза то ли изучает ее с каким-то новым знанием, то ли размышляет, как направить гостью в ту сторону, которая ей кажется единственно верной. Вероника не сопротивляется, не спорит. Она готова сделать все, чтобы Луиза осталась ею довольна, даже если потом, перед сном, мышка несправедливости грызет тихонько свою корку. Чтобы отгородиться от сомнений, она представляет рядом спящего Жан-Пьера и то, как зарывается в его руки, в уютную теплую норку.
Нежность, теплота и душевность, которые когда-то призывно струились и подхватывали Веронику, истощенную московскими делами и материными истериками, становятся тише, затуманиваются. Вероника этому находит объяснения. «Все естественно, — говорит она самой себе, — я пришла, ворвалась в их жизнь. Луиза занята, а я пока мало чем могу им помочь в такой трудной и важной работе. Жан-Пьер тоже занят. А гулять и уделять мне праздное внимание, как вначале, им при всем желании не удается… Они ждут от меня правильных шагов. Я не должна их разочаровать».
После того вечернего разговора с откровениями и семейной историей Вероника бросилась было утром к мадам, но ее остановил спокойный, чуть прохладный взгляд Луизы. Он говорил ей: «Нет, не приближайся ко мне со своей жалостью, все хорошо, это была минутная слабость…» Веронике показалось, что пару дней подряд мадам как будто ее избегала. Через какое-то время все наладилось, но вечера потеряли мягкую доверительность. Тени в буржуазной квартире поджались, напряглись.
Луиза стралась свести разговоры к минимуму, к обсуждению необходимого. Вероника удивилась, но привычно смирилась с правилами, установленными мадам, и ни о чем больше не спрашивала. Ее пугало то, что мадам может рассказать сыну историю о злосчастном супе. Вероника была рада, что он в командировке, — история точно забудется или потеряет яркие краски.
Приезд Жан-Пьера взрывает и перемешивает ингредиенты жизни женщин в большой квартире. Он нежно целует Веронику и прижимает к себе. От него пахнет долгой дорогой, жарой, пóтом, в общем, мужчиной. Луиза стоит рядом и улыбается. Он обнимает и ее. Тяжелый рюкзак он уносит в кабинет, а потом возвращается к ним с подарками.
— Это тебе, моя дорогая! — говорит он, раскрывая пакет и накидывая яркий шелковый платок на плечи невесты. — Я так сильно по тебе скучал!
Позже, уставший, лежа без сил в постели, он сжимает ее руку и молчит. Вероника пристраивает голову на его плече, пахнущем надежностью и решенностью. Пот и дорога смыты и забыты. Жан-Пьер здесь, рядом, с ней. Они соединились после долгой разлуки через Москву и его дела. Она любит с ним секс. Вероника именно так называет, только так. Ей нравится подчиняться, ощущать его силу и жесткость, которая не дает ей пошевелиться. Все такое сладостно-острое, ритмы возбуждающе срываются на галоп, просто дух захватывает. Вероника мечтает, чтобы эта ночь длилась вечно. И чтобы он пореже уезжал. А еще ей хочется, чтобы сам Жан-Пьер и их будущее стали более понятными.