Лионская жизнь продолжается с того момента, на котором была прервана. Вероника с радостью вдыхает свежесть еще не иссушенной жарой листвы платанов на набережных и снова, как в первый раз, фотографирует поднимающуюся над Роной мозаику ярко-розовых и бледно-розовых домов Croix-Rousse.
Дни, насыщенные красками, густеют от ожидания, полнятся впечатлениями и узнаваниями. Время перемалывает их, уносит полноводной Роной туда, вниз, к морю, захватывая жадной волной все, что осталось от чужих вечеров у воды: упавшие ветки, банки из-под колы, пакеты, чью-то резиновую шапочку… Весна отступает. И вот уже лето размашисто подписывает акт о приеме мира в свои загорелые руки. Оно швыряет звонкой водой фонтанов в угрюмые, с историей, здания, приглашая их улыбнуться и тряхнуть стариной. Дни оседают по вечерам каплями на стенках запотевших бокалов Rosé.
Луиза в отсутствии сына становится такой, какой Вероника ее знала в Москве: энергичной, подтянутой, внимательной. Она окружает гостью заботой, теребит расспросами и невзначай подкладывает ей, как еще один десерт, истории про Жан-Пьера. Правда, сейчас Вероника старается быть внимательнее. Ей важна каждая деталь. Она приехала сюда жить. Веронике требуются доказательства правильно принятого решения. Отсутствие Жан-Пьера пока ей на руку.
Стараясь не вспугнуть птичку откровения, ее вопросы капают осторожными, точечными, дробными порциями, как мать когда-то отсчитывала капли валерьянки. Кое-что удается просеять, отложить то один, то другой золотничок, чтобы связать нынешнего Жан-Пьера с мальчиком из частной школы, внуком героя Сопротивления, сыном студентов «Красного мая». Помогает то, что Луиза далеко не прочь выпить вечерком. Вероника, подливая в бокал мадам любимого ею Côtes du Rhône, знает наверняка, что рубиновый, завораживающий свет приоткроет и ей разные истины. Главное — не вспугнуть.
— Он родился удивительным ребенком, — покачивая в бокале вино, оставляющее на тонком хрустале «сухие» подтеки, мечтательно говорит Луиза. — И все кругом совпало: и новое время, и вдруг открывшаяся нам свобода, отмена разных этих — comment le dire? — устаревших, уже не нужных никому в изменившейся жизни норм семейного диктата… Да, я тебе уже рассказывала про его отца, моего мужа… Лоран… Он цитировал Сартра и размахивал знаменем Французской революции. Все во имя свободы! Неважно, что Лоран эту свободу воспринимал по-своему, можно сказать, только для себя… Это был талантливый человек, отважный, бросающий вызов консервативному, закосневшему обществу, «миру цвета плесени»… А ведь наш мир и сегодня не жалует яркость».
«„Мадам Бовари“, Флобер», — Вероника мысленно делает сноску и кивает, боясь нарушить задушевность разговора.
— В общем мы с Лораном были на одной волне и идейно, и интеллектуально… И Жан-Пьер рос с самого младенчества в атмосфере любви, надежды и перемен. Он начал все понимать гораздо раньше сверстников, рассуждал совершенно по-взрослому. Мы это поддерживали, развивали. Он же был таким талантливым! Как-то он спросил меня, придя из школы: «Мама, вот ты все время говоришь мне, что я гений. А мои одноклассники надо мной смеются…»
Луиза наливает себе еще вина, и ее глаза наполняются слезами.
— Это были жестокие дети, избалованные эгоисты из буржуазных семей. Ты представляешь, их родители ходили к мессе по воскресеньям! Они хотели унаследовать тот порядок, при котором им, только им были обеспечены хорошее образование и правильное место в жизни. Разве они могли принять в свой круг мальчика из прогрессивной, либеральной семьи?
— А Лоран, его отец? Он ведь тоже был… Проводил с ним время?
— Конечно, Вероника, он приезжал, забирал его гулять, водил его в гости к своим друзьям по профсоюзному движению. Как-то раз он повел Жан-Пьера на манифестацию, уже не помню, против чего. Ты же понимаешь, что это очень важно — с детства приучать к защите своих прав! Но потом он уехал… В другую часть страны… И позже…
Луиза сглатывает. Смотрит куда-то в сторону, потом почти залпом выпивает вино. Вероника автоматически подносит ко рту свой бокал, пытаясь успеть, но понимает, что Луизе компания не нужна. Тогда она неслышно, словно боясь потревожить потрескивающую воспоминаниями тишину, ставит его на стол. Луиза не делится трагедией из прошлого. Луиза в ней живет.
— Там у него родились еще дети… Но он пытался оставаться хорошим! Он приглашал Жан-Пьера на каникулы. А вот мой отец… Он наговорил Лорану так много всего ужасного, жестокого, что я плакала… Он называл его пустозвоном, недоучкой, которого надо изолировать от общества… Боже мой! До сих пор его слова звучат в моей голове! А когда узнал, что у Лорана родились еще дети, заявил, что таких, как он, надо кастрировать, чтобы не размножались и не плодили уродов, горлопанов, живущих за чужой счет… Это Жан-Пьер — урод? Но это было позже. А тогда я рыдала, обнимая маленького Жан-Пьера! Я же любила Лорана…
А он… Он хлопнул дверью и крикнул моему отцу: «Оставайтесь со своими низкими инстинктами — вы сейчас показали истинное лицо оголтелого капиталиста! Вам только деньги подавай! Вы судите людей по дипломам и зарплате»! Отец, уже заведенный до предела, ему в ответ: «Ну не по твоей же демагогии судить! Борец за лучшее будущее! Quelle merde! Говнюк! У тебя же ничего своего нет! Живешь за чужой счет, а меня, работавшего всю жизнь, называешь капиталистом»? Такой вот получился в конце скандал…
Я-то понимала, пыталась и отцу объяснить, что Лоран пока просто еще не знает, чем хотел бы заниматься в жизни. Он в поиске… Сейчас к этому более терпимо относятся, дают молодежи возможность себя найти… А в то время… И Лоран с удовольствием оплачивал бы счета, но тогда никак не мог, не мог нам помогать без работы-то. Со своей семьей он вообще давно порвал, — глаза Луизы влажнеют. — Рассказывал, что родители тоже такие же, как мой отец, капиталисты в общем. Он увлекся троцкизмом. Говорил, что русская революция освободила народ, но была узурпирована Сталиным. А вот Троцкий… Тот как раз хотел по-настоящему… Не перебивай меня, я понимаю, что ты, наверное, лучше знаешь российскую историю, но в то время все этим бредили: сделать правильную революцию. Я тогда была молодой и зеленой, тоже мечтала о счастье для всех. Но знаешь, я хотела и для себя немного счастья. А вот позже, когда я начала читать русскую литературу, то поняла: мой Лоран был настоящим революционером, профессиональным, вот таким как… Рахметофф у Шер… Черше… Сложные русские имена!
«Еще бы не сложные, — еле сдерживая улыбку, думает Вероника, — особенно после двух бутылок вина».
— Чернышевского! — она приходит на помощь Луизе и подливает ей еще. Разговор очень интересный. Редко, когда Луиза готова на такое долгое и сердечное откровение. Вероника хочет спросить про конфликт с отцом — чужие семейные истории отзываются в ней стуком ложки по табурету, до которого с трудом дотягивалась мать в предгрозовой комнате. Вероника давно поняла, что счастья за закрытыми дверями квартир, где бы они ни находились, преступно мало.
— Ты, наверное, чувствовала себя безумно несчастной, когда отец его прогнал? — аккуратно сочувствует Вероника, выбрав самый ко роткий путь к сердцу мадам. Она старается сопереживать, округляет глаза и качает головой в тон прошлым разочарованиям. Ей вспоминаются их долгие разговоры в московской квартире, когда Луиза слушала и сочувствовала ей точно так же, подкупающе, слезно. «Мы в расчете», — отстраненно думает Вероника, и ей становится немного стыдно.
— Как ты тонко все понимаешь, Véronique, ma chérie! Тогда моя жизнь, казалось, закончилась. Только благодаря Жан-Пьеру, маленькому, доверчиво сжимающему мою руку, я оставалась сильной, мужественной… На отца я очень обиделась, долго с ним не разговаривала… Плохо, да, потом жалела… Он же, знаешь, тоже с огромной травмой — после войны, после гестапо, когда его друзей… предали… Он чудом уцелел. После ухода Лорана он, конечно, заменил Жан-Пьеру отца. Но у него не получилось воспитать нашего сына в тех, ну, в старых французских традициях. Тут уж я решительно была против.
А папà, хоть и увлекался марксизмом по молодости, мечтал съездить в СССР, стал называть коммунизм не иначе как вредным надувательством для бездельников. Тогда как раз типография уже к нему перешла. Поначалу-то отцу казалось, что можно все объединить, все сделать по-новому: и вести бизнес, и быть справедливым, и заботиться о своих работниках, и деньги делать. «Я же для вас стараюсь, мы должны покупать новое оборудование, с ним и вы станете лучше зарабатывать. Деньги-то на это идут из прибыли, — объяснял он им. — Мы не можем все просто поделить и остаться ни с чем!»
Они же начали в ответ устраивать одну забастовку за другой, обедали по два часа, отпрашивались, опаздывали… Отца называли капиталистом, точно как Лоран, сторонились его, отказывались помогать. И все пошло прахом. Типографию он продал, когда понял, что нельзя одной рукой поднимать с подчиненными стаканы с Pastis, «пастисом», после работы, а другой подписывать увольнения. Да и увольнять становилось все труднее… Профсоюзы уже тогда начали защищать далеко не тех, кто действительно вкалывал. Таких подводили первыми под увольнения — мешали другим работать спустя рукава. Ну а мсье, который приобрел его бизнес, вообще типографию ликвидировал… Ему нужно было только место в центре города. Он открыл там то ли автосервис, то ли магазин запчастей. Процветает… А потому что рабочих почти не нанимал, все сам, с семьей или кого находил по-черному… Ну теперь-то уже не он, а его сын, наверное…
Вероника вспоминает, что Луиза ей уже немного рассказывала об этом. Ей не сложно послушать еще раз, если пошел такой разговор. Она ничего не говорит, только снова понимающе кивает. Потом осторожно спрашивает, чтобы подвинуть разговор в нужном русле:
— А какие у твоего папы были отношения с внуком? Он, наверное, оказал на него сильное влияние…
— Отношения? Да я даже не знаю… Сложные… Когда Жан-Пьер был маленький, дед водил его в типографию, все там показывал, объяснял, как что делается. Когда-то он сам был покорен магией издания книг и хотел поделиться ею с внуком. Конечно, он еще часто гулял с ним, читал ему на ночь, водил в цирк… Но считал его избалованным мальчиком, пытался приучить его к дисциплине, спорил со мной, срывался… Однажды назвал меня курицей! Очень обидно! Я после этого пошла на курсы, потом понемногу начала работать… Было очень сложно… Я же не привыкла. Но я втянулась, найдя для себя то, что служит обществу…
Вероника видит, что Луиза ищет оправдание, объяснение сложным отношениям с сыном. Луиза плетет сети истории и сама распутывает появляющиеся узелки. Она всматривается в прошлое, пытается отыскать ту самую сердцевину, точку пересечения дорог, откуда все могло пойти совершенно иным путем. Да уж, Веронике ли не знать, что каждому на жизненном пути хотя бы раз является такой перекресток? Она слушает Луизу и видит, как вино расслабляет ее напряжение, отпускает затянутую в корсет приличий улыбку, опускает обычно гордо поднятую голову.
Мадам благодарна Веронике. Она давно не говорила так много о себе и своей семье. Ей кажется, что вот-вот, еще немножко — и за этим вечерним уютным столом она сможет что-то исправить, построить более логичную и единственно верную цепочку причин и следствий, которые завтра ей позволят проснуться в ином, более счастливом мире.
Вероника не знает, есть ли у Луизы близкие подруги, друзья. Тогда, в Москве, все было иначе: Луиза, улыбающаяся и уверенная, появилась посланником возможностей. Сейчас, глядя на мадам, которая погружается в мутное прошлое, Веронике вспоминается Настя с размазанной тушью. «Надо же, забыла спросить про нее у Ленки, — спохватывается она. — Ведь красавицы Насти не было в офисе с этими орлами-новаторами… Быстро она, небось, тогда почистила перышки и полетела дальше! Интересно, где сейчас парит…»
Тем временем Луиза подходит к самому важному.
— Жан-Пьер с юного возраста не был согласен с элитарностью, которая царила в той частной школе. Да, одноклассники его не принимали, насмехались, завидовали, наверное, его особым способностям. И он, будучи подростком, выступил против высокомерия, против пренебрежения другими, менее удачными от рождения детьми… Дома мы часто говорили о diversité и egaité, разнообразии и равенстве. Это должно было сформировать его личность. Он рос таким ранимым ребенком… А еще начались проблемы с дедом… Подросший Жан-Пьер как-то раз его тоже назвал эксплуататором, капиталистом… И стал пропадать с новыми знакомыми после школы… Он приводил домой разных м-м-м… менее элитарных подростков, которые рассказывали ему о тяжелой жизни. Они даже, как мне тогда казалось, не ели вдоволь… По крайней мере, они так себя вели, когда мой добрый сын просил меня сделать им что-нибудь перекусить, а то и приглашал на обед… Потом, правда, Жан-Пьер перестал с ними дружить — они вроде бы стащили у него какие-то вещи… Но он все равно уже увлекся идеями, которые могут сделать мир более справедливым…
— А с девочками? Он часто влюблялся?
— О моя дорогая, девочки у них в школе были очень злыми, высокомерными, жуткими снобками… Les snobs totales… Он страдал от их насмешек… Как-то мне сказал, что вот, дескать, в семьях его приятелей из… из простых районов женщины более скромные, не имеют права дерзко разговаривать с мужчинами… И именно это — идеал правильной женщины. Смешно, правда? Во Франции среди девочек в мини-юбках и добившихся всего, что раньше было доступно только мужчинам, сын студента 68-го говорит о кротости и смирении женщин… Нет, ты не подумай, он на самом деле так не считает! Просто ему было обидно — девчонки над ним насмехались. Ему хотелось уважения и понимания. Вот так он и рос — дома я его поддерживала во всем, говорила ему, что он талантливый и хороший, а в школе… Véronique, ты уж постарайся, будь с ним доброй и внимательной! С’est la bonne femme qui fait le bon mari. Это хорошая жена делает хорошим мужа.
Вероника улыбается. Она знает эту поговорку, и ей приятно, что мадам видит в ней будущую невестку.
У Луизы снова влажнеют глаза. Бокал дрожит в ее руке. Веронике кажется, что он сделан из слез матерей и тех давних надежд, которые со временем становятся совсем прозрачными. Сквозь них виднеется реальность, которая мадам не нравится. От этой реальности она и скрывается по вечерам в своем будуаре. Если теперь Луиза выходит в ставший холодным мир, то вот она, неожиданная удача — получить тепло Вероники, уже домашней Вероники, а не только растапливать кристаллы памяти рубиновым вином.
Она сглатывает то ли нежность, то ли свою боль и тихо произносит:
— Он так много страдал! Мой мальчик… И не может мне простить…
Тут Луиза обрывает себя. Переводит взгляд на Веронику и смотрит в упор, в глубь, в самое сердце. Потом зачем-то снимает очки и встает. Собирает со стола бокалы и, немного пошатываясь, идет к раковине.
— Я все уберу! Не волнуйся! — Вероника вскакивает. Она все равно не очень понимает, в чем Жан-Пьер обвиняет Луизу. Но она убеждена, что сможет все обязательно исправить. Она не рискует ничего больше спрашивать. Разговор закончен. Луиза ставит, звякнув стеклом, бокалы рядом с посудомойкой, нетвердо опирается рукой о столешницу.
— Пойду я, ты включишь машину? Что-то мне не очень… Устала, наверное. Ты очень добрая, Véronique! Такое счастье, что мы встретились, что ты с нами, со мной…
Ее слова и тихая грусть прошлого заполняют кухню. Вероника глядит вслед удаляющейся Луизе, которая вдруг становится меньше ростом.
На столе мусорно-неприятно остаются крошки, косточки от оливок, пятна от вина. Чуть расплывающимися кругами в них виднеются разводы боли, подтеки обиды, бесконечность одиночества. Вероника начинает собирать посуду, но вдруг такая тоска выливается на нее, что она оседает без сил на стул у грязного стола. Она думает о матери. И сейчас, без Луизиного тепла, которое, полупьяное, шаркает где-то там, за двумя стенами, Вероника чувствует себя чужой на опустевшей кухне в большой лионской квартире.
Ей открывается другая сторона времени, как подброшенная монетка падает проигрышной решкой: безнадежность стареющих родителей. Может быть, не надо было скрежетать зубами от колючих и язвительных замечаний, не стоило хлопать дверью и метать в раковину чашки с недопитым чаем, а сесть, взять руки под черепашьей кожей в свои? А потом сказать просто: мама, я тебя люблю… Сказать, что ей больно от обидных ранящих слов, что не надо ее называть Верой; пообещать, что они обязательно посмотрят вместе хороший фильм, что она расскажет ей о новой работе… Сказать, что они остались вдвоем на этом свете и что она понимает, как тяжело матери стареть долгими днями в пустой московской квартире…