Впрочем, не мне жаловаться. Есть вещи, которыми я не делюсь с Лайлой. Хотела бы, но не могу. Я ни с кем не могу ими поделиться. Если я это сделаю, произойдет что-то плохое — со мной, а что еще хуже, с Лайлой. Он так и сказал. Поэтому я сижу тихо, как тогда, когда мы играли в прятки; втайне я надеялась, что она найдет меня настоящую, спрятанную за той, которую я всем показываю. Единственное, на что я надеюсь — что он никогда не причинит ей вреда. Это единственное, что удерживает меня от побега.

В общем, я заболталась, а вы всегда говорите, миссис Рейнольдс, что у абзацев должны быть форма и тема, переходящие от одного пункта к другому. Поэтому я просто скажу, что без Лайлы у меня не было бы формы. Она — моя вторая половина, свет для моей тьмы. Но я боюсь, что если она увидит меня по-настоящему, то бросит.

Я надеюсь, что когда-нибудь Лайла узнает, как много она для меня значит. Надеюсь, когда-нибудь мы будем жить в том большом доме в Нью-Форесте, с пони у забора и ежевикой в саду. Надеюсь, когда-нибудь мы будем знать друг о друге абсолютно всё и обнаружим, что всё еще можем любить.

Внизу миссис Рейнольдс написала всего два слова: «Зайди ко мне, Эллисон». Ни оценки, ни галочки, ни смайлика.

Сердце Лайлы рассыпалось в щепки. Дата стояла ровно за неделю до исчезновения Эллисон.

Глава 40. Попытка докричаться

«Татуировка в виде розы» К. Т. Хексен

Девушка с татуировкой розы не знала, что умрет, но вела себя так, будто предчувствовала финал. Клуб за клубом, бокал за бокалом, песни на улице и вой на полную луну — так живет женщина, для которой эта ночь последняя. Волк был доволен. В том, что смерть преследует девчонку по центру Саутгемптона в угнанном лицензированном такси, виновата К. Т., а не она и не он. Она заслужила право насладиться своей последней ночью. Скоро всё закончится — и ночь, и её жизнь.

Женщина — назовем её Хэтти, хотя это не её имя — помахала на прощание спотыкающимся друзьям и села в его машину с таким видом, будто всё под её контролем.

— В Нью-Милтон, Лонгхем-роуд, дружище.

— Там сегодня перекрыто в паре мест, но я поеду самой ровной дорогой, если вы не против? — Позволь ей напоследок ощутить иллюзию выбора.

— Как скажете. — Она вставила наушники и прислонилась к окну. На губах застыла улыбка.

Волк вел машину осторожно, убаюкивая её на выезде из Саутгемптона. Рот Хэтти приоткрылся, дыхание замедлилось. Через десять минут она уснула.

Свернув на обочину, он достал заранее приготовленную сумку с пассажирского сиденья. Осторожно открыв её дверь, он снял колпачок с иглы, заправленной морфием. Её веки дрогнули, когда металл вошел в плоть. Кожа посерела, губы посинели под тонким слоем пены, похожей на морскую. Последний хрип в горле прозвучал как прощание.

Когда он убедится, что она мертва, Волк вернется в город и отнесет её в переулок за клубом, где она танцевала в последний раз. Полиция может решить, что её «укололи» в толпе, но это не имеет значения. Сейчас он — её страж; её проводник в смерть. Её глаза застыли на нем, зрачки стали крошечными. На лице застыло выражение покоя.

— Спи крепко и вечно, Шиповничек.

Кейти просунула страницу через кошачий лаз и постучала в дверь изнутри. Когда его шаги зазвучали на лестнице, её охватила знакомая паника — такая всегда бывает при сдаче рукописи редактору. Не слишком ли коротко? Не слишком ли длинно? Достаточно ли хорошо, чтобы приняли?

Однако этот «редактор» не был похож ни на кого другого. Оставила ли она в тексте достаточно зацепок, чтобы удовлетворить его страсть к деталям и одновременно дать полиции шанс поймать его? Она изобразила его гуманным, почти добрым к жертве. Возможно, так и будет. Возможно, та, кто заменит «Хэтти» — несчастная женщина, у которой наверняка окажется татуировка с розой, — умрет после лучшей вечеринки в своей жизни, так и не поняв, что произошло.

Как и любой первый черновик, это было лучшее, на что она была способна.

Он уже был в мансарде, подходил к двери. Послышался шорох — он подобрал страницу и, кажется, оставил что-то взамен. Хотелось бы надеяться, что еду: желудок сводило от голода.

Заслонка лаза открылась, принеся с собой запах моря.

— Спасибо, — сказал он. — Возвращайся к столу. К полуночи мне нужны еще две истории.

Адреналин ударил в голову.

— Вы сказали, что у меня время до рассвета!

— Теперь я говорю, что времени меньше. Советую его не тратить.

— Вы уезжаете, верно?

Его молчание было красноречивее слов.

— Пожалуйста, возьмите меня с собой!

Но его шаги затихли на лестнице, унося с собой последнюю надежду на передышку. Кейти открыла лаз. Там лежала порция белой рыбы — возможно, трески или катрана — в сливочном соусе с каперсами и икрой. На соусе застыла характерная пенка от микроволновки. Рядом стояла откупоренная бутылка вина с ароматом вишни и шоколада.

Она перенесла еду на стол, но не смогла заставить себя съесть ни кусочка. Зато вино пошло легко. Две истории и слишком мало времени. Паника заставила её действовать.

«Пожалуйста, Лайла, — произнесла она вслух, на бумаге, в голове и любым другим способом, способным передать смысл между реальностями. — Гримм-Потрошитель выйдет из дома через час. Он собирается убить снова, сегодня ночью. Я не знаю, как он выглядит — здесь он всегда в маске волка, — но ты должна найти его».

Кейти не знала, слышит ли её Лайла. Она почти чувствовала связь, но понимала: Лайла сейчас где-то в темном, почти непроницаемом месте, словно окруженная зарослями терновника.

Кейти попыталась прорубиться сквозь эту чащу.

«Он собирается убить кого-то, на ком будут розы — скорее всего, татуировки, если он последует моему тексту, но это могут быть принты на одежде или украшения. Или её будут звать Роза — всё зависит от того, кто выйдет сегодня в город. Проверь ночные клубы Саутгемптона. Там будет игла. Но у него есть и нож».

Кейти показалось, что она услышала ответный шепот Лайлы — «Оставь меня в покое», — но не знала, не вообразила ли она это. Сердце упало. Теперь и она не знала, что реально. Она была уверена лишь в одном: часики тикают.

Глава 41. Опять за рыбу деньги

Телефон Лайлы пронзительно зазвонил, вырвав её из сна, полного образов, которые она предпочла бы не видеть, и отголосков шепчущих голосов: «он снова убьет», «игла», «Роза». Она лежала, свернувшись калачиком на ковре в гостиной, окруженная разбросанными школьными тетрадями Эллисон. Некоторые из них стояли домиком, напоминая пригородные коттеджи с одинаковыми садами, и каждый хранил свою историю под крышей.

Она нащупала телефон и ответила:

— Да, Ребекка?

— О! — Ребекка звучала потрясенно. — Ты взяла трубку!

— Похоже на то. — Лайла зевнула, направляясь в кухню за крайне необходимым кофе. Было пять утра, беспросветная темень.

— Не надо такого тона, подруга. Ты не выходила на связь больше суток. Когда Джимми узнал, что Фарлинг исчезла, мы не на шутку разволновались.

Лайла замерла у чайника. Фарлинг. Она всё это время давала Лайле подсказки — все эти загадочные намеки на её утрату. Возможно, она имела в виду вовсе не Эллисон. Возможно, она говорила об утрате Лайлой уверенности. В собственной жизни и реальности, какими она их знала.

— Ты еще здесь?

Лайла кашлянула, взяла себя в руки.

— Да, извини. Просто была занята. — Как она могла объяснить то, что нашла в лесу? Проще даже не пытаться. — Расследованием.

— Это хорошо? Наверное. — В голосе начальницы слышалось сомнение.

— Иногда мне просто нужно время, чтобы подумать.

Ребекка рассмеялась:

— Да ладно тебе! Ты никогда не перестаешь думать.

— Ладно, тогда иногда мне нужно не думать.

— А ты пробовала сенсорную депривац…

— Камеры сенсорной депривации? — перебила Лайла. — Ага. Схватила паническую атаку, нажала на тревожную кнопку и вывалилась оттуда, как полудохлая рыба, жадно хватая ртом воздух.

— Тогда не это, а как насчет…

— Я также пробовала практики осознанности, чтобы в моей голове стало поменьше всякой «осознанности», — снова вклинилась Лайла. Люди, пытающиеся помочь, часто раздражают и редко приносят пользу. — И прежде чем ты предложишь: йога, пилатес, иппотерапия… Единственное, что помогает — это таблетки от СДВГ, но их сейчас днем с огнем не сыщешь.

— Ладно, замолкаю. С меня большой бокал вина, когда выберемся куда-нибудь. Хотя боюсь, это будет нескоро. — Тон Ребекки изменился.

— Что случилось?

Когда начальница заговорила снова, её голос стал еще мрачнее:

— Очередное «сказочное» убийство. На этот раз на острове Уайт.

— Что?! — Лайла была так отвлечена своим открытием в лесу за «Коттеджем в Нью-Форесте», что почти не думала об убийце, разгуливающем на свободе. Что она за детектив после этого? Что она за человек?

— Гримм-Потрошитель добрался до Ла-Манша.

— Какой это персонаж? — Ночные голоса-шепоты вернулись. — Нет, постой, не говори. Шиповничек, более известная как Спящая красавица?

Наступила пауза.

— Откуда ты знала? — В словах Ребекки промелькнула тень подозрения.

Как Лайле было объяснить, что она слышит голос своей создательницы у себя в голове? Она начала юлить, подыскивая правдоподобную логическую цепочку:

— Это казалось вероятным. Он идет по самым известным сказкам братьев Гримм. Если не Спящая красавица, то была бы Рапунцель или Румпельштильцхен.

— Что ж, ты попала в яблочко.

— У жертвы есть татуировка с розой? И была ли она убита иглой?

Ребекка заколебалась:

— Мы еще не знаем причину смерти, но её нашли у скал Нидлс (скалы «Иглы»). Собирайся и дуй на остров Уайт. Встретишься с Джимми на первом пароме из Лимингтона через час.

Глава 42. Иглы

Проревел паромный гудок. Лайла стояла на пассажирской палубе, не испытывая ни капли сочувствия к ноябрьскому солнцу: было 8:15 утра, и оно всё еще было слишком слабым, чтобы вскарабкаться на небосклон. Оно лишь слегка окрасило море в лиловый цвет, но пока не тревожило облака.

В то морозное утро, когда Лайла стояла на пороге с ключами от машины в руке, соблазн заползти обратно в постель был велик. Она даже подумывала вернуться в ту белую комнату-куб и исчезнуть. Но она продолжила путь. И раз уж она заставила себя выйти из дома и взойти на этот чертов корабль, то солнце могло бы сделать хотя бы малую малость — явить свой лик.

Джимми почти всё время с момента их встречи в гавани спрашивал, в порядке ли она. После того как она в третий раз ответила, что всё нормально, он наконец согласился оставить эту тему. Теперь он смотрел через перила на воду.

— Обожаю паромы. Такое чувство, будто ты в лимбе.

— В чем?

— В лимбе. Пространство, где ты уже не в море, но еще не на суше. Как пирсы. Моя мама всегда об этом говорила.

— Думаю, ты имеешь в виду «лиминальное пространство». — Лайла не стала смеяться над его речевой ошибкой. Она сама не знала, откуда в её голове взялось слово «лиминальный». Или «малапропизм». Видимо, от Кейти. Если бы Лайла знала, что так будет, она бы еще меньше внимания уделяла школьным урокам.

Джимми рассмеялся:

— Точно! Ли-ми-наль-но-е.

— Думаю, ты прав в обоих смыслах. Паромы — это и странные лиминальные зоны, и своего рода лимб в католическом понимании: ни рай, ни ад, самое преддверие. Место для некрещеных младенцев и праведников, умерших до пришествия Христа. Они обречены слоняться в этом лимбе, как застрявшие в лифте — ни вверх, ни вниз.

Джимми вздрогнул.

— Я не по части церкви. — Он взглянул на дверь, ведущую в основную часть парома. Урчание в его животе заставило пожилую женщину обернуться и улыбнуться. — Я еще не завтракал. Тебе что-нибудь взять?

— Кофе и любую выпечку, какую найдешь.

Джимми зашагал в буфет, что-то насвистывая. Лайла понимала: скорее всего, он тоже плод воображения писательницы, но она ощутила укол ревности от того, насколько он был беззаботным. Почему именно в её кости должна быть вписана травма? И почему она обязана об этом знать?

Но он был прав. Паромы — странные места. Впервые она услышала о Хароне, паромщике из греческих мифов, перевозящем души через Стикс, от Эллисон. Та читала с трех лет и обожала изучать абсолютно всё. Оказавшись на пароме, Эллисон всегда оглядывалась, пытаясь вычислить, не скрывается ли под маской одного из пассажиров или членов экипажа Харон. Если на ком-то был плащ или длинное пальто, она держалась от него подальше.

Лайла тоже любила паромы, а еще пирсы, бродячие ярмарки и песчаные отмели, обнажающиеся во время отлива. Размышляя об этих местах, она поняла, почему всегда чувствовала себя как дома в промежуточных зонах, будучи вечной аномалией. Она сама была лиминальным существом. Между вымыслом и фактом, между реальностью и воображением — там жила Лайла. Сейчас, в движении и одновременно в покое, на твердой палубе над бушующим морем, она чувствовала себя свободнее, чем когда-либо — даже до того, как узнала правду о себе.

Когда на горизонте показался Ярмут, Джимми вернулся. Они пили кофе в машине, засыпая коврики крошками от шоколадных круассанов.

— Что тебе известно об этом деле? — спросил он. — Начальница мне ничего не сказала, просто велела встретить тебя на пароме.

— Похоже на вариацию «Спящей красавицы». В сказке она — принцесса по имени Шиповничек. Отец пытается уберечь её от пророчества, согласно которому она погибнет от веретена.

— О, ну это я знаю. Малефисента проклинает Аврору.

Джимми выглядел таким довольным собой, что Лайла почти удержалась от уточнения: «В версии Диснея — да. В сказке братьев Гримм тринадцатая мудрая женщина, которую не пригласили на пир, безымянна, а принцессу зовут и Розамунда, и Шиповничек», — но не сдержалась.