Как часто мы, слушая или читая новости, слышим описания других стран, которые звучат примерно как «Туманный Альбион», «Страна восходящего солнца», «рай на Земле»? Нам, выросшим на захватывающих дух эпитетах Достоевского и Толстого, требуется «говорить красиво», избегая ненужных повторов. Сказать в двух предложениях подряд «Япония» или «Швеция» сродни проявлению узкого кругозора и необразованности, неспособности подобрать синоним.
Однажды я попала на лекцию шведского журналиста, рассказывавшего о своем опыте работы в России и посвятившего нас в свои абсолютно удивительные мысли: во-первых, наши новости сначала были для него загадкой, а во-вторых, он не воспринимал их всерьез.
Загадкой они ему казались потому, что в его мировоззрении не существовало никаких «туманных Альбионов» и «стран восходящего солнца». Его опыт сводился исключительно к географическим картам, где не было места ни Поднебесной, ни краю берез. И если Элладу при должной начитанности он еще как-то мог связать с Грецией, то понять связь между Кореей и Страной утренней свежести было ему не под силу.
В его сознании мелькали лишь «страна всеобщего благосостояния» (читай: «Швеция») и «Страна тысячи озер» (она же Финляндия). Прибегнув к фантазии, можно было окрестить Россию страной медведей и матрешек. Все остальное он воспринимал как непонятную шифровку, явно созданную шпионами для того, чтобы ни один иностранец не смог понять наши новости.
Более того, подобные описания, по его мнению, возможны лишь в какой-нибудь рекламной кампании. Сказать такое в новостях – что-то из ряда вон выходящее, ведь это «ненаучно», а потому в какой-то степени снижает достоверность информации. В новостях, снова же по мнению шведского журналиста, позволительно использовать только сухие факты. «Ирландия» звучит солидно, а «Изумрудный остров» – слегка сказочно. Как можно рассказывать о проблемах страны, называя ее столь романтично?!
Конечно, с годами в его лексиконе тоже появились высокопарные фразы, но их он припасал для своих русскоязычных знакомых. В Швеции такое было и остается исключительно прерогативой рекламных слоганов туристических компаний…
Особый вид искусства в интернет-среде – иммигрантские чаты.
«Никто не знает, что там с тварь-бананом?»
«Пендель опять задерживается!»
Человека непосвященного, еще не открывшего для себя богатства шведского языка и не соприкоснувшегося с реалиями Стокгольма, подобные вопросы ставят в тупик. Но стоит взять пару уроков шведского (или побольше почитать чаты), и все становится на свои места: «тварь-ба́нан» – эдакий скоростной трамвай, а «пендель» – обыкновенная электричка (тот случай, когда слово идеально отражает процесс поездки из ближайшего пригорода в час пик).
«Пендель» (полное название – «пендельтог») имеет вполне логичное происхождение: на шведском pendel – это маятник, а pendeltåg – что-то вроде «поезда-маятника». Выходит, электричка – это всего-навсего курсирующий туда-сюда поезд, а люди, ежедневно пользующиеся этим видом транспорта, чтобы добраться до работы и дома, «пенделяют» (или «пенделят»), как говорят русскоязычные мигранты, ведь шведский глагол pendla («курсировать, ездить на работу») куда проще подогнать под наш язык, нежели каждый раз, набрав побольше воздуха, произносить: «Я ежедневно совершаю поездки между домом и работой» или «Я каждый день езжу на работу из Соллентуны в Стокгольм». Гораздо легче сказать: «Я пенделю до Стокгольма».
Кстати, глагол pendla в шведском языке оказался полезен не только в столице: «пенделять» можно из любого пригорода в близлежащий крупный город. Например, из условных Химок в Москву. А дальше продуктивный шведский язык создал еще и название для «жертвы» этого процесса: pendlare – это человек, работающий далеко от дома. Правда, русскоязычным такое слово оказалось не нужно и в наших чатах оно не встречается.
Что ж, с пенделем разобрались, теперь очередь тварь-банана. На самом деле, «бананов» в шведской столице целая связка: помимо того самого скоростного трамвая tvärbanan есть еще и Roslagsbanan, и Saltsjöbanan, и Nockebybanan, и Lidingöbanan, где первая часть – это название пригорода. Да что уж там, даже обыкновенное метро в Стокгольме гордо именуется tunnelbanan (сокращенно t-banan).
Тут все даже проще, чем с электричкой: bana – это путь, причем любой – от железнодорожного до жизненного. Единственная ошибка, которую совершают чуть ли не все иммигранты (и неважно, из какой они страны), – постановка ударения в слове.
При виде слова banan, конечно, вспоминается известный нам желтый фрукт, а дальше мозг сравнивает внешний вид банана с рельсами метро и понимает: отрицать сходство глупо, и без нашего ведома размещает ударение на последнем слоге, ставя в тупик ничего не подозревающих шведов. Они будут одобрительно кивать, лихорадочно представляя водный банан на шведских озерах и недоумевая, как на таком «транспорте» можно куда-то добраться, да еще зимой. Разве что по льду? В итоге, конечно, все встанет на свои места, включая ударение. Запоминаем: в слове banan в значении «путь» ударение на первом слоге!
Итак, с «бананом» разобрались, остались начальные части слов: tunnel– и tvär-. С первым все понятно: это туннель. Казалось бы, вполне логично, когда речь идет о метро. Однако из ста стокгольмских станций под землей расположено только 47, так что метрополитен здесь скорее не подземный, а надземный. Но если немного углубиться в историю столичного метрополитена, то вопрос отпадет сам собой: первая ветка Slussen – Skanstull действительно была «спрятана» в подземном туннеле. С тех пор принято и обозначение метро: буква Т.
А откуда взялся «тварь-банан»? На самом деле, произносится слово по-другому: широкая «э», почти переходящая в «а», и чуть смягченная «р», но не совсем наше «рь». Для обладателей хоть капли музыкального слуха между словами tvär и «тварь» нет ничего общего. Я, например, вообще его никогда так не воспринимала, пока не увидела в русскоязычных чатах. А когда увидела, то не могла понять, о чем речь – вот так!
В переводе со шведского tvärbanan – это «поперечная дорога». Линия связала сеть метро с электричками – отсюда и произошло название. Тут и туннели, и эстакады, и выделенные пути, и совмещенные пути – в общем, возьмите метро, трамвай и электричку и получите гремучую смесь tvärbanan. Кстати, это самая новая линия Стокгольма – ее открыли только в 2000 году.
Duktig («ду́кти(г)») – это, пожалуй, одно из первых слов, которые осваивают иностранцы на интеграционных языковых курсах. Выговорил «привет» или догадался, что italienska – это «итальянский», а ryska – «русский», – и ты уже в стройном ряду «дуктигов». Ну а если ваш шведский через пару лет обучения на курсах достиг уровня «могу рассказать о семье и хобби», то шведы засыплют вас комплиментами о ваших необычайных способностях. Поздравляю, вы настоящий дуктиг! Что-то вроде «молодец», «умница».
В общении с малышами действуют по такому же принципу. Съел кашу – дуктиг. Не съел – тоже дуктиг, потому что проявил характер. Завязал шнурки – дуктиг. Не завязал – тоже дуктиг, потому как в глубине души никто и не ожидал, что маленький ребенок сможет справиться с такой сложной задачей.
Надо сказать, со временем у многих иммигрантов складываются весьма непростые отношения с duktig. Вначале, конечно, приятно ощущать себя умным. Ты радуешься, что кто-то оценил твои старания и прогресс. Но постепенно приходит осознание, что ты будешь дуктигом, даже ничего не делая. Это как «дежурная» американская улыбка, за которой ничего не стоит.
Нет, безусловно, есть шведы, которые искренне восторгаются чьими-то успехами, но в последнее время слово duktig будто утратило свой первоначальный смысл. В прессе даже проскакивают разжигающие бурные дебаты статьи о его потенциальном вреде: мол, растет себе ребенок, который всю жизнь только и слышал, какой он duktig, а потом бац – и оказывается, что на работе им почему-то не всегда довольны. Дальше, конечно, у него начнется депрессия – одним словом, родители, воспитатели и учителя «сломают человеку жизнь».
Конечно, вносятся и рационализаторские предложения: вместо безликого duktig предлагать развернутую похвалу. Скажем, «Какой ты изобретательный!» или «Как же аккуратно ты подбираешь детали, когда собираешь лего!».
Сразу представляется, как в детском саду малыши рисуют открытки на какой-нибудь День матери, а воспитатели со сверхсовременным «индивидуальным подходом к каждому» принимаются их хвалить:
– Какую потрясающую цветовую гамму тебе удалось подобрать!
– О, с какой тщательностью ты прорисовал вот эти четыре волосинки!
– В твоей открытке чувствуется влияние импрессионистов!
Одним словом, ты просто дуктиг!
Есть слово, которое никак не дается изучающим шведский язык, и неважно, как долго люди на нем общаются. Как ни странно, этим удивительным словом является простое «знать». Шведы придумали для него сразу несколько вариантов, ведь знать человека, по мнению северян, совсем не то же самое, что знать предмет. «Знать» бывают разные!
Что в понимании шведа означает «знать язык»? Это уметь на нем читать и общаться, а потому в основе этого «знать» лежит именно умение. В Швеции «умеют» (kunna – «кю́нна») физику, химию, английский – любую науку или школьный предмет.
Совсем другое дело – знать человека. Тут швед ориентируется на ощущения: знать кого-то – это чувствовать (känna – «ще́нна») его «как свои пять пальцев».
Есть еще и третье «знать», предполагающее владение информацией о каком-нибудь факте (veta – «ве́та»). Знать столицу Франции, чье-то место жительства или то, что Земля круглая, – во всех этих случаях шведы воспользуются третьим вариантом слова «знать».
Думать, кстати, тоже можно по-разному. Одно дело размышлять о будущем или рассуждать о наличии жизни на Марсе. Совсем другое – строить предположения или высказывать мнение относительно какого-нибудь фильма. В выражениях «Я думаю о фильме», «Я думаю, это будет интересный фильм» и «Я думаю, этот фильм был очень хороший!» шведы предпочтут использовать три разных слова!
Шведы держат лису за ухом, кладут лук на лосося, стреляют в свеклу, скользят на бутерброде с креветками, застревают бородой в почтовом ящике и прыгают в бешеной бочке. Это одни из самых забавных идиом, которыми так богат шведский язык. Посмотрим, что они значат и как шведы до них додумались.
Ha en räv bakom örat («ха эн рэв ба́ком э́рат») – иметь лису за ухом. Здесь вроде бы все довольно логично: лиса – животное хитрое, и держать ее за ухом означает хитрить, быть ненадежным.
Lägga lök på laxen («лэ́гга лёкь по ла́ксэн») – класть лук на лосося. Тут в целом тоже можно проследить логику: лук с резким запахом едва ли придаст рыбе хороший вкус, и это выражение означает ухудшать и без того плохое положение. Кстати, по какой-то одним только шведам понятной логике весельчака тоже связывают с рыбой, называя его «радостным лососем» (glad lax – «гла лакс»).
Glida på en räkmacka («гли́да по эн рэкь-ма́кка») – скользить на бутерброде с креветками. И снова о смысле фразы можно догадаться, приложив некоторые усилия. Креветки – создания скользкие, и скользить на бутерброде с ними значит с легкостью добиваться чего-то, достигать результата, не прикладывая усилий. Стереотипы гласят, что именно так идут по жизни дети знаменитостей и богачей.
Fastna med skägget i brevlådan («фа́стна ме хуэ́ггет и брев-ло́дан») – застрять бородой в почтовом ящике. Подключив воображение, можно представить, что эта ситуация не из приятных. Так и есть: идиома означает «попасть в затруднительное положение».
Теорий о происхождении фразы несколько. По одной из версий, она заимствована у моряков: для них застрять бородой в парусном блоке означало если не смерть, то серьезное увечье. Когда выражение перекочевало с моря на сушу, блок заменили почтовым ящиком.
Pang på rödbetan («пань по рёдбе́тан») – бац по свекле! Здесь уже не поможет даже самая богатая фантазия. Идиома означает не что иное, как «перейти прямо к делу». А корни у нее, можно сказать, неприличные: когда-то это выражение означало секс без прелюдий.
Hoppa i galen tunna («хо́ппа и га́лен ту́нна») – прыгать в бешеной бочке. И снова воображение нам не поможет, хотя первоначально речь и впрямь шла о бочках. Попарившись в бане, шведы традиционно прыгали в бочку с водой. Иногда, правда, случались неприятные казусы и вместо бочки с водой люди оказывались в бочке с дегтем. Так и появилось выражение, означающее «совершить серьезную ошибку», «сделать неправильный выбор».
Ana ugglor i mossen («а́на у́гглур и мо́ссэн») – подозревать сов в болоте, то есть предчувствовать неладное.
Многие задаются вопросом: откуда на болоте совы? Корни этой идиомы уходят в Данию, где с XVII века существовало похожее выражение «ulve i mossen», то есть «волки на болоте». Особенности датского произношения привели к тому, что шведам слово ulve больше напоминало ugglor, тем более что волки к XX веку практически исчезли как в Дании, так и в Швеции.
Ingen ko på isen («и́ньен ку по и́сэн») – нет коровы на льду. К нашему «быть как корова на льду» шведское выражение не имеет никакого отношения. Когда-то у него было продолжение: «Корова не на льду, пока ее зад на суше». Представьте себе крестьянина, который видит, как его буренка медленно выходит на лед. Под тяжестью животного лед может треснуть, и скотина утонет. Однако пока она стоит на берегу, пусть и наполовину, есть шанс схватить ее за хвост и спасти. Так и повелось: «нет коровы на льду», значит, «не о чем беспокоиться»!
Вообще к по́пам у шведов какая-то особенная любовь. Вот смотрите:
Smaken är som baken, delad («сма́кен э сом ба́кен, дэ́лад»). – Вкус, как попа, разделен. По-нашему «о вкусах не спорят».
Finns det hjärterum så finns det stjärterum («финнс дэ йэ́ртэ-рум со финнс дэ хуа́ртэ-рум»). – Если есть место в сердце, то найдется местечко и для попы. Что-то вроде «в тесноте, да не в обиде».
И вишенка на торте:
Få tummen ur («фо ту́ммэн ур») – вытащить большой палец (из задницы), то есть приступить к делу, особенно после длительной прокрастинации. Поговаривают, что выражение это придумали английские летчики-бомбардировщики, которые во время полета якобы затыкали себе зад, чтобы не произошло конфуза и над ними потом не смеялись девушки. Когда старшим по званию казалось, что пилоты не слишком хорошо стреляют, они командовали: «Вытаскивайте свои затычки и принимайтесь за дело!»