Охранники настигают Лира. Он засыпает, и Корделия наконец-то получает возможность увидеть отца. Она боится будить Лира, надеясь, что сон поможет отцу восстановить рассудок. Вспомнив о том, как жестокие сестры выгнали Лира в бурю из дома, она с жаром говорит:

Я б пустила греться

К огню собаку своего врага

В такую ночь!

Когда Лир просыпается, дочь опускается перед ним на колени, как перед полноправным королем. Но теперь Лир полностью познал себя; он больше не сможет стать прежним королем. Он пытается встать перед дочерью на колени, а когда Корделия не дает ему сделать это, старик говорит:

Не смейся надо мной. Я – старый дурень

Восьмидесяти с лишним лет. Боюсь,

Я не совсем в своем уме.

Убедившись наконец, что перед ним действительно его младшая дочь, Лир говорит:

Не плачь! Дай яду мне. Я отравлюсь.

Я знаю, ты меня не любишь. Сестры

Твои меня терзали без вины,

А у тебя для нелюбви есть повод.

Обиженная им Корделия со слезами на глазах твердит только одно:

Нет, нет его!

Вся сцена примирения написана поразительно просто, без поэтических красот и многосложных слов, но ни в одной пьесе Шекспира (и, по-моему, во всей мировой литературе) нет фраз, которые бы так же искусно и беспощадно заставляли сердца людей разрываться от сочувствия к тому, что они видят и слышат.