Я подумал, что ослышался. Конечно, Омар та еще хитрая задница, но шантажировать ребенком – это последнее скотство. Никогда меня так не разрывало на клочки чувство бессилия. Безусловно, смерть родителей была тяжелым ударом, но помочь я ничем не мог. Все произошло так неожиданно, что я. наверно, не успел утонуть в чувстве вины.Даже если бы был в Москве, то чему суждено было случиться, все равно бы случилось. А сейчас рядом с женщиной, от которой теряю голову, я безумно боюсь, что не смогу ей помочь. Страх липкими лапами ухватил меня за шиворот.Судьба поставила мне зачетную подножку, подведя к женитьбе. Помогая одной женщине, могу потерять другую. Я почувствовал, что от напряжения на висках выступил пот. Это мне страшно, а каково Ладе?Эмоции, как голубые искры, раскаляли пространство вокруг нас. То опаляя пламенем страсти, то окутывая теплотой душевной близости, теперь вот какая–то отчаянная безысходность. Мне казалось, что я сплю и вижу отвратительный, пугающий сон, в котором жизнь висит на волоске и нужно бежать, орать, махать кулаками, а я, словно паралитик не могу пошевелить и пальцем. Будто макнули в вязкую смолу с головой, и самому нет шансов выбраться. А мне еще нужно вытаскивать Ладу.Я скосил глаза. Она сидела прямо, очень напряженно, до побеления переплетя свои длинные, аристократичные пальцы.Я выдохнул, в конце концов – кто тут мужик – и накрыл их правой рукой.– Лада, из любого положения есть выход. Для тех, кто не понимает человеческого языка, существует язык кулака. Я не посмотрю, что он почти родственник, и поговорю с ним по–мужски. И пусть там пищит про уголовную ответственность за угрозы. Почему ты не можешь развестись? Он адвокатов пачками закупает? Так я тебе сказал, мне тоже есть чем расплатиться.Лада повернула голову, и от ее взгляда меня снова будто током прошибло. Боль и отчаяние, смешанные с трогательной благодарностью обожгли мою душу.– Спасибо, Дань–и–ил!Я словно ручной медведь, которому почесали брюхо, расплылся в идиотской улыбке и едва не заурчал от блаженства. От ее манеры произносить мое имя, подчеркнуто растягивая «И», у меня по коже разбегались сладкие мурашки. Это было так лично и ласкающе, что я едва мог дышать. Мне казалось, что она хочет сказать: «Даня», но стесняется. Не зря говорят, что самое сладкое слово для человека – это его имя. А для такого неизбалованного, как я, оно слаще вдвойне. Но сейчас не время упиваться мимимишками.– Спасибо скажешь, когда решим проблему. А пока изложи ее, – спрятав поглубже свое маленькое удовольствие, я перешел к делу.Мой хрупкий лотос, моя девочка недоверчиво покачала головой.– Никто не поможет, – тихо сказала она.– Лада! Не может быть, чтобы у задачи не было решения!– Может! С порядками Евросоюза не потягаешься. – Видно было, что ей тяжело говорить, но не наседать я не мог. Иначе все останется как есть.– Я хочу знать, – может быть излишне категорично потребовал я, но мне дипломатом не быть, с этим я смирился. И если эта женщина предназначена мне Судьбой, значит, и ей придется смириться и принять меня таким, какой есть.– Это случилось больше года назад. Я уже была готова убежать с Анечкой в родной город, и в пылу скандала у меня вырвались неосторожные слова. Я крикнула, что лучше буду работать уборщицей, но никто не посмеет больше и пальцем меня тронуть.Омар, очевидно, понял, что я не шучу, и, как говорят, стал шелковый. А я, глупая, расслабилась. Начала собирать документы в школу для Анечки. Он меня не обижал, а наоборот, стал более внимательным.Сказал, что ребенку будет полезно начать знакомиться с культурой других стран, а не только с пляжами. Мы полетели в Англию, путешествовали по стране, и это было так интересно и увлекательно, что я забыла все унижения и снова поверила, что у нас все может наладиться. Он был заботливым, выполнял наши все хочухи, и Анютка, побаившаяся отца, тоже оттаяла. Она щебетала, не умолкая, а я была настолько счастлива от этих перемен, что не замечала раздражения мужа, иногда вырывавшееся из–под контроля. Мы приехали в Солсбери, и он предложил сходить на экскурсию в пансион для девочек, который располагался в старинном замке. Поскольку все еще были на каникулах, то мы совершенно свободно гуляли по территории. Потом нам даже предложили чай, поскольку подошло традиционное время Five O’clock (пятичасового чая).И больше я ничего не помню. Я очнулась в больнице. Во рту был мерзкий металлический привкус, голова казалась медным котелком, по которому методично лупили железным прутом, потому что все звенело.Позвали Омара. Я и так плохо соображала, а глядя в его змеиные глаза, чуть снова не потеряла сознание от дурного предчувствия.Пересохшими губами я еле выговорила:– Где Анечка?– Анна будет учиться в пансионе. Там получит прекрасное образование и манеры. Мы будем забирать ее на каникулы. Или сами будем летать проведывать ее. Это очень престижный и дорогой пансион, так что будь благодарна. А ты хотела ее в свой Зажопинск увезти, чтоб с детьми алкашей ходила в одну школу, научилась материться и пить–курить, а то еще и на наркоту бы подсела. Сама знаешь, окружение играет решающую роль.Если свежий огурец засунуть в банку с солеными, у него нет ни единого шанса не стать таким же, как и остальные. Надеюсь, ты это своей тупой головой понимаешь? Поэтому говорю сразу, как есть. У меня двойное гражданство, и я ребенка оформил единолично, твое согласие здесь на хрен никому не нужно. Так что если вдруг придет в голову безумная идея забрать Анну, просто знай – тебе ее никто не отдаст. Они строго соблюдают букву закона. И даже не выпустят из страны – привлекут к ответственности за похищение. Я ее единственный представитель.Лада замолчала, а у меня комок в горле стоял от невозможности выплеснуть эмоции. Я, конечно, не понаслышке знал, что этот упырь способен на подлость, но сотворить такое! Теперь я понял, откуда в этих зелено – бедовых глазах такая безысходность. Раньше, чем дочери исполнится восемнадцать лет, Лада не сможет ее забрать сама. Только муж.Вот сейчас я окончательно осознал, как выглядит уродливая морда беспомощности. Внутри словно что – то оборвалось. Ведь при таком раскладе, мы даже видеться с ней не сможем, потому что этот вурдалак мигом отсканирует ситуацию, и тогда даже страшно представить, что он может сделать.– Теперь ты понимаешь, что я не могу быть твоей женщиной? – Слезы блестели в ее глазах, голос дрожал, а я хотел башкой биться о лобовое стекло, только бы не разворачивало душу, как разрывные пули, это мерзкое чувство бессилия. Но если мне так хреново, то каково же ей выносить эту каждодневную муку?! Так ведь и с ума сойти недолго. Я сжал челюсти так, что едва эмаль не посыпалась. У меня нет права быть слабаком. Сказать сейчас: «Лада, прости, ошибочка вышла! Я не мужик, мудло в кальсонах!»? Тогда можно уже не причислять себя к сильному полу. Я медленно, чтобы не испугать Ладу еще больше, выдохнул.– Ты моя женщина. Я это знаю. Просто сейчас есть сложности. Но! Анюта в безопасности. И это главное. Потерпи. Я все решу.Лада грустно улыбнулась.– Ну да! Как в притче про Ходжу Насреддина.– Какой?– Ходжа Насреддин за хорошую плату взялся за двадцать лет обучить грамоте ишака. Эмир грозил отрубить Насреддину голову, если в указанный срок ишак не научится читать. Когда Насреддина спросили, как же он пошел на такой риск, он ответил: « Ничего страшного. За двадцать лет или ишак умрет, или эмир умрет, или я умру!»Она снова подарила мне свою печальную улыбку, от которой мне захотелось пойти войной на всю Англию.– Мы не будем ждать, пока ишак сдохнет. Я обещаю, что–нибудь придумаю. Ты только не отчаивайся. Знаешь, как я испугался, когда ты сознание потеряла? Ты простила меня? – я опять виновато улыбнулся, потому что больше всего на свете не хотелось, чтоб она обижалась на меня. – Пойми, пожалуйста. Я спешу на свадьбу, весь такой счастливый жених, а тут мне кто–то под колеса бросается.– Дань..–и–л, ты сам себя обманывал, – совершенно неожиданно почти перебивает она меня.– В каком смысле?– Во–первых, ты опаздывал, значит, уже подсознательно допускал мысль о том, что хотел бы опоздать. А во–вторых, когда ты кричал, что опаздываешь на свадьбу и виновата в этом я, ты потер рукой нос.– Ты думаешь, я перепутал его с лампой Аладдина?– Нет. Есть язык тела, то есть движения, жесты, которые человек делает подсознательно. И на словах он может говорить одно, а тело его выдает. Обычно люди трут нос или касаются его кончика, когда не уверены в том, что говорят или же обманывают. Так что говоря о женитьбе, ты скорее сам себе доказывал, что хочешь этого. Поэтому я тебе верю, что ты женишься из–за данных обязательств, – переключившись с травмирующей темы, она свободней вздохнула. Как хронически больной испытывает облегчение после острого приступа болезни.– Лада, а откуда у тебя такие познания? – задаю вопрос и снова отрываю глаза от дороги – не могу налюбоваться ею.– После того, как я нашла дн.., – она запнулась, словно забыв слово и тут же продолжила: – Я нашла ту запись и решила, что мне нужна помощь психолога. Я записалась на длительный тренинг, мужу сказала, что хочу освоить интерьерный дизайн. Но потом пришлось бросить. Однако многие вещи я там успела понять, – щеки Лады порозовели, во взгляде мелькнула тень то ли растерянности, то ли стыда, и я понял, что у нее еще много есть таких вещей, которыми она не готова со мной делиться.– Не хочешь, не говори. Я понимаю, что тебе несладко. Но не зря ж ты мне под колеса бросилась? Судьба, наверно? – до дрожи мне хотелось остановить машину и зацеловать эту маленькую, настрадавшуюся Дюймовочку. И совершенно неуместно заулыбался. Никогда за мной не водилось стремление к метафорам и поэтичности. Однако Лада словно пробудила во мне какие–то еще неизведанные стороны. И самое главное – пробудила любовь.Как я раньше не додумался? Она же настоящая Дюймовочка! Только уже попавшая в лапы старого толстого крота. Выпытывать, как она туда попала, сейчас не стоит, она и так изнервничалась.Я взял ее за руку и легонько сжал, почувствовав снова щекотание легких крылышек счастья на своей душе.– Думаешь Судьба? А может это злой рок? – она бросила на меня испытывающий взгляд, но я знал твердый ответ.– Это Судьба! И ты моя Дюймовочка.– Но я ем не половину зернышка, а гораздо больше! Я иногда становлюсь прожорливой, как хомяк.– Эй, ты меня опять хочешь упрекнуть в финансовой несостоятельности? – шутливо насупился я.– Нет, ни в коем случае! Я сама работать пойду!– Только не уборщицей!– Ты запомнил? – искренне удивилась она, как человек, привыкший, что никому нет дела до того, что он говорит.– Лада, я все помню. И помню про мороженое. А теперь ты меня совсем заинтриговала. Ужасно хочется видеть прожорливую Дюймовочку.Ощущение легкости переполняло нас. Меня так точно. Я чувствовал себя настоящим гелиевым шариком, способным долго парить в воздухе.– Ты увидишь не только прожорливую Дюймовочку, но и Дюймовочку, которую первый раз в жизни угощает мороженкой мальчик.Блаженная улыбка помимо воли растянула мой рот до ушей.– За мальчика спасибо. А ты что, хочешь сказать, что тебя мальчики на свидание не приглашали?Опять тень печали мелькнула в ее глазах, и я понял, что затронул еще одну больную тему.– Я тоже практически не ходил на свидания. Некогда было. Так что чувствую, что мы с тобой получили шанс наверстать упущенное. Готова, Дюймовочка моя?– Ну хоть чуть–чуть наверстать? – робко улыбнулась она.– По полной! Только вот разберемся со всем. А пока прошу, – я уже нашел парковку и, прежде, чем Лада начала дергать ручку, выпрыгнул из машины и открыл дверь. Я протянул ей руку и почти поймал в свои объятия. Странное дело, когда я носился с ней по больнице, я только удивлялся, какая она легкая, но никакого сексуального подтекста в голове не было. Сейчас же у меня все обрывается внутри от восторга, когда ее касаюсь.Мои руки автоматически, будто делали это тысячу раз, сомкнулись на ее худенькой спинке. И мне стоило большого труда, чтоб не начать ее гладить.Она робко прижала свои ладошки к моей груди и будто забыла, как дышать, отсчитывая мгновения нашего ворованного блаженства. Наконец выдохнула, и я понял, что нужно отпустить.– Идем? – бодро, как пионер всем ребятам пример, я попытался вселить в нее уверенность в том, что все у нас будет хорошо.– Идем, – согласно кивнула моя Дюймовочка, и снова своей нежной, грустной улыбкой заставила меня сжать кулаки от злости, что не могу быть с ней. Но эти пару часов, раз это ее первое «девчачье» свидание, я просто обязан сделать счастливыми для нее, дать ей силы и надежду.Недалеко от входа сразу нашелся и киоск с мороженым.– Какое будешь? – спрашиваю я, и вдруг осознаю, что мой невинный вопрос имеет вполне взрослый посыл, который уже окончательно расставил все на места. Я хочу эту хрупкую, грациозную, как лань, Дюймовочку. Хочу до дрожи и сорванного дыхания, до эмоций на разрыв и чувств взахлеб. Хочу и душевной близости, и физической. И сейчас, как коварный искуситель, с замиранием сердца жду, что она выберет. Черт, правда, как пацан, забываю о проблемах и ловлю кайф от своих совсем не платонических мыслишек.Если выберет стаканчик, значит, пионерские зорьки, а если..– Я эскимо хочу…Прав Макс тысячу раз! Я чувствую себя прыщавым пацаном на первом свидании. Когда гормоны прут, голос ломается, еще ни разу не целовался, но порнушки уже насмотрелся. И теперь эта желанная девочка рвет крышу: она и недосягаемая принцесса, и тут же хочется видеть ее блудницей. Рот непроизвольно, как на веревочках, растягивается от уха до уха, и я беру две одинаковых мороженки.– Соревнуемся, кто медленней съест? – откровенно толкаю свою девочку на удовлетворение моих фантазий, и чуть не подпрыгиваю от счастья.Лада аккуратно освободив от обертки, зажмуривает глаза и, осторожно обхватив губами лакомство, втягивает верхушку в рот.– М–м–м, – без слов выражает свое удовольствие и, открыв глаза, ловит мой, ну чего там скрывать, похотливый взгляд.Ноги прирастают к земле, тело словно наполняется искристыми пузырьками шампанского, которое бьет в голову, прошивает позвоночник и отстреливает в пах. Она, как сканером, считывает это все в моих глазах и сама словно изумляется. Ее глаза распахиваются от удивления и смущения, потом еще один взмах ресницами и, матерь божья! Она краснеет, как школьница. Это самое восхитительное зрелище, которое мне приходилось когда–либо видеть!Сглотнув, Дюймовочка прокашлялась и, окончательно стушевавшись, посчитала нужным пояснить.– Когда я была маленькой, мы ходили с мамой в парк, и она покупала мне эскимо. В серебряной фольге. Как это!И будто еще больше оправдываясь, чуть ли не под нос сунула мне мороженое.И снова разворот на сто восемьдесят градусов. Только что я облизывался, как жирный кот на сметану, и тут же меня затопила нежность. Я понял, что сейчас она может что–то рассказать. Мне нужно знать о ней все. Не хочу, чтобы моя женщина была темной лошадкой.Чтоб не смущать ее дальше, я раскрыл свою эскимошку и вонзился зубами в холодную вкуснятину.– Лада, а почему, когда была маленькой? – осторожно задаю вопрос. Чувствую, что опять причиняю боль, но не нужно ждать более удобного момента. Часто не сказанное вовремя слово может все разрушить. Хотя и сказанное не вовремя…. Тоже не лучший вариант. Стоп! Хватит словоблудия.– Мама умерла, когда я только пошла во второй класс. Отца я не помню. Наверно, они с мамой развелись, потому что она никогда не говорила о нем. А я боялась спрашивать, чтобы не расстроить ее.– И ты попала в детдом? – тяжелая петля жалости захлестнула мою душу. Бедная Дюймовочка! С такой – то неприспособленностью и хрупкостью!– Нет. Мне повезло. Наверно. Меня взяли под опеку, в общем–то, хорошие люди.Глава 15Я не собиралась выворачивать себя наизнанку, но Данил своим вопрошающим взглядом ясно давал понять, что с ним, как с прокурором, не стоит изображать то, чего нет на самом деле. Предельное внимание, требовательность и то, что мне совсем не нужно было – жалость. От нее мне реально становилось плохо, что–то внутри опять скручивалось в мучительный клубок боли и страха.Я снова, как на машине времени, улетала в прошлое, и снова противно пиликающий по нервам, как смычок по расстроенной скрипке, каверзный вопрос – а хотела бы я там, в прошлом, поставить точку на одном пути и пойти другим? Избежать страданий, почти полного разрушения себя, этих горьких лет?Ругала ли я себя, что побежала, как собачка, повиливая хвостиком, за первым встречным? Нет, это, конечно, утрированно. Омар не был первым встречным…Он просто потряс меня щедростью, участием, вниманием. А я так изголодалась по этому, что даже не стала и раздумывать. Мне казалось, что хуже моего существования быть не может. Но … никогда не говори никогда и «хуже быть не может».Потрясенная смертью мамы, я не знала, хорошо или плохо было то, что надо мной взяла опеку мамина коллега, Эмма Эдуардовна.Понимая, что мамой я ее называть не буду, а «тетя Эмма» будет для нее оскорбительно, мне велели обращаться по имени – отчеству. И поскольку она была женщиной ответственной, то за процесс воспитания взялась жесткой рукой и так, как она себе представляла.Я потом интересовалась, как живется ребятишкам в детских домах, сравнивала со своим житьем и опять не могла сказать, где лучше.У меня была своя комната, немного игрушек и много книг. В основном, их приносили в подарок мне, как сиротке, люди, приходившие в гости к моим опекунам. Все восторгались их душевной щедростью и чуть ли не самопожертвованием.А я, в отличие от детдомовских, имела личного надзирателя, собственную Фрекенбок. Не имея своих детей, она хотела сделать из меня предмет гордости. И поэтому я училась на одни пятерки, ходила в художку, в музыкалку и не имела ни единой свободной минуты.Зато когда собирались гости, меня гордо выставляли со скрипкой посреди комнаты и предоставляли право продемонстрировать педагогический талант своих опекунов. И еще я выразительно читала стихи Байрона и Шекспира на языке оригинала, чем приводила всех в неописуемый восторг.А в повседневности, если я не учила уроки, значит, убиралась в доме, мыла посуду. На все интересное был тотальный запрет – друзья, гулять во дворе, приводить в дом кого–то, смотреть телевизор.Подышать воздухом Эмма Эдуардовна выводила меня ближе к вечеру. Мы прогуливались вдоль набережной и беседовали на английском.Безусловно, я очень благодарна за свое воспитание и образование, но именно тот душевный холод, в котором я была как в вакуумной упаковке, сделал свое дело.Естественно, окончив школу с золотой медалью, я могла бы поступить и в Москву, но для этого должна была иметь благословение Эммы Эдуардовны и деньги. А у меня не было ни того, ни другого. Поэтому местный педвуз оказался моим потолком.По – прежнему я была «под колпаком у Мюллера», как выражался Олег Степанович, муж моей Фрекенбок. Никаких мальчиков, никаких глупостей. Но в общественной жизни института мне не запрещали участвовать. Я даже играла на скрипке в местном симфоническом оркестре.Первое июня. День защиты детей так врезался мне в память, будто его на сердце вырезал стек скульптора.В парке благотворительный концерт в пользу детского дома. На сцене коллективы сменяли друг друга. Выступали и приглашенные знаменитости. После каждого номера ведущие с азартом возвещали, что такой–то господин сделал такой–то взнос. Все аплодировали, господин или госпожа мило раскланивались и произносили недолгую речь, получая свою минуту славы и поблажку в налогообложении.После того, как мы сыграли две вещи и готовились к третьей, я почувствовала на себе острый, проникающий, как рентгеновский луч, взгляд. Не сводя с меня глаз, на сцену поднимался взрослый темноволосый мужчина. От того, как он меня разглядывал, мне стало не по себе, захотелось спрятаться за скрипку, а то и за смычок.– Друзья! Омар Джанибекович Омаров, один из инвесторов нашего градообразующего предприятия «Вымпел» только что сделал пожертвование в размере ста тысяч рублей, – ведущая сделала эффектную паузу, давая возможность присутствующим осмыслить более чем широкий жест.Во время своей пафосной речи мужчина периодически бросал на меня смущающие взгляды, так что я даже не слышала, о чем он говорил. Наверно, так может говорить сказочный кот Баюн, завораживая, гипнотизируя, обволакивая своим обаянием.И поэтому, когда мы закончили, я почти не удивилась, увидев, что этот мужчина направляется ко мне.– Вы замечательно играли! – и он подарил такую искреннюю улыбку, что у меня едва коленки не подогнулись.– Вы очень внимательный, тонко чувствующий человек. Наша Ладочка стала дипломантом Всероссийского музыкального конкурса в прошлом году. Я настояла, чтобы администрация выделила деньги для ее участия.Марина Сергеевна, наша «замминистра по культуре» была женщиной незамужней и оттого постоянно предпринимала попытки захомутать какого–нибудь бизнесмена.Надо сказать, что дама она была эффектная. Ну или таковой хотела казаться. Во всяком случае, красная шляпа с большими полями в июне, красная помада и красный брючный костюм должны были сделать ее похожей на голливудских див.Полностью уверенная в своей неотразимости, она кокетливо улыбалась мужчине и уже будто бы ненароком погладила его по руке.– А пойдемте, я вам покажу выставку наших замечательных художников. Там как раз наша палатка с шашлыками, водочкой. Ребята будут счастливы угостить такого дорогого гостя.Я стояла ни жива ни мертва. И хоть не имела никакого опыта межполовых отношений, но хватило ума понять, что этот столичный гость заинтересовался мной, а вовсе не моей игрой. Я покраснела, как вареный рак, от смущения, а сердце забилось от неожиданной радости, как у пойманной птички. Еще бы! Такой статусный мужчина обратил на меня внимание! Ведь ко мне даже подходить никто не осмеливался, потому что и в школе, и в институте все знали – я ни с кем встречаться не буду. Мне нельзя!Но тут же опустила себя на землю – мне, соплюшке, не перепадет даже поговорить со столичным бизнесменом, потому что никому и в голову не придет проигнорировать знаки внимания такой женщины, как Марина Сергеевна.Однако в столице, очевидно, другие мерки, поэтому он достаточно прохладно, чтобы его поняли сразу же, посмотрел на нее и отчеканил:– Благодарю, но я привык выбирать и покупать все сам, дармовые угощения мне претят. Как и дармовые женщины. Посему позвольте мне самому распорядиться своим временем.Марина Сергеевна недоуменно хлопала глазами и, как выброшенная на сушу рыба, открывала и закрывала рот, силясь сказать что–либо достойное в ответ, но, очевидно, ничего подходящего на ум ей не приходило.Я забыла, как дышать, потому что на моих глазах произошло невероятное. Он без церемоний отшил одну из местных небожительниц, какими были все сотрудники администрации! И это ради меня!Я готова была грохнуться в обморок.Он протянул руку.– Ну, закрепим знакомство рукопожатием? Имена уже знаем. Ты уже отыграла?Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.– Тогда давай посидим в каком–нибудь уютном месте. Не люблю, когда вокруг такая толпа, и все в рот заглядывают.Он был словно с другой планеты – уверенный в себе, умеющий подчинять, привлекательный, хотя и немолодой. Что именно во мне щелкнуло, сразу не поняла, скорей всего я увидела в нем образ идеального отца, которого у меня никогда не было. Так бывает, когда молоденькая, неопытная девчонка видит перед собой мужчину, намного старше себя.Конечно, я согласилась. Неподалеку было кафе «Белоснежка», в котором мы с девчонками из группы иногда отмечали стипендию. И хоть это были единственные мои карманные деньги на месяц, отказывать себе в этом маленьком удовольствии я не могла.К тому же у меня было две стипендии – академическая и социальная – так что я была «богачкой» и не боялась, что сейчас голодным блеском и суетливостью произведу впечатление беспризорницы.Он буквально окутал меня своей харизмой, показался таким внимательным, заботливым, что я тут же выложила все про себя, даже то, о чем никогда никому не говорила. Сейчас я понимаю, что умный человек всегда скажет собеседнику именно те слова, которые тот хочет слышать. Так и Омар, уловив главную мою проблему, тут же предложил решение.– Лада, ты талантливая девочка, и тебе нужно развиваться. Я тебя забираю. У меня есть отдельная квартира, ты там будешь жить, репетировать, я тебе буду давать деньги на расходы и никаких приставаний с моей стороны до свадьбы. Само собой, если захочешь за меня замуж. Если нет – считай это просчитанной благотворительностью с моей стороны, ну или инвестированием в культуру. Когда станешь известной, буду твоим импресарио.Он говорил так подкупающе и так логично, что я начала думать, что это реальный мой шанс на лучшую жизнь и согласилась познакомить его со своими благодетелями.Эмма Эдуардовна сначала хотела указать ему на дверь, но Омар обламывал и не таких. У меня еще стояла перед глазами «женщина в красном», готовая расплакаться от пренебрежения к ней.– Милейшая. Я бы на вашем месте подумал о своей репутации. Кто знает, что деньги за сдачу внаем квартиры Лады поступали не на ее счет, а на удовлетворение ваших потребностей? Это раз. Второе. Вы же не хотите, чтоб она выскочила замуж за нищего студентика? Или вы рассчитываете, что она останется старой девой и будет всю жизнь вашей бесплатной домработницей?Я готова была провалиться сквозь землю – совершенно не ожидала, что мои нечаянные откровения дойдут до ушей моих опекунов. Понятное дело, после такого конфуза у меня не было другого выхода, кроме как согласиться на предложение этого потрясающего мужчины. Можно было, конечно, потребовать, чтобы квартиранты выехали из моей крохотной квартирки и уйти туда жить… Но для этого нужно было проявить твердость характера и поскандалить. А я не умела ни одного, ни другого. И не умела принимать решения, к сожалению. Наверно, эту послушность сразу уловил Омар, будто она на лбу у меня была написана.Как и обещал, он поселил меня в уютной квартире, давал деньги и не требовал расплаты. Он приезжал почти каждый день, спрашивал, как у меня дела, просил что–нибудь сыграть, мы ужинали и все. Однако по его взгляду, дыханию, раздувающимся ноздрям было видно, что он меня хочет. Легонько касаясь моей руки или плеча, он гипнотизировал, заставлял смущаться, изнывать от неопределенности, сбивал с толку. Он меня приручал к себе, как дикого зверька.И когда однажды мы пошли в ресторан, он вынул из кармана коробочку с кольцом и сказал:– Я хочу, чтоб ты стала моей женой!Роняю от неожиданности вилку, хлопаю ресницами и лихорадочно соображаю, что сказать. Ведь когда спрашивают: «Выйдешь за меня замуж?» или говорят: «Выходи …», тут понятно, что адресовано тебе. А «Я хочу..» меня тогда придавило какой–то железобетонной неизбежностью.Не дожидаясь ответа, он взял мою руку, надел кольцо на палец и, обойдя стол, поцеловал меня, и не просто. Мой первый в жизни поцелуй был со вкусом страха и подчинения. Жестко впившись в губы, он словно хотел оставить клеймо. Его жалящий язык оказался у меня чуть ли не в глотке, завоевывая и порабощая. Я не знала, что нужно делать, боялась показаться глупой и неопытной, и от этого практически разревелась. Поняв мою растерянность, Омар отстранился, потом еще раз легонько припечатался к моим губам и сел на свое место. Как вампир, напившийся крови. Правда. Это сравнение пришло мне в голову гораздо позже, когда я уже поняла его страшную суть.Я опять утонула в воспоминаниях, так что голос Данила меня едва не заставил подпрыгнуть от неожиданности.– Ты что загрустила, Дюймовочка? Раз у нас такое детское свидание, давай на колесе обозрения покатаемся? А потом еще на чем–нибудь? Я правда хочу, чтоб ты ни о чем не думала, отвлеклась. Отставила бы свои заботы.– Акуна – матата? – мне было приятно, что Данил старается меня растормошить, и я снова улыбнулась.– Это что–то из японского? Знакомое словосочетание, но не помню, с чем связано.– Это суахили, – отвечаю и вижу, как изумление отражается на его лице. Он так подкупает, что не носит маски. Он такой, какой есть.– А ты что, суахили знаешь? Только не говори, что ты ездила в Африку и обучала туземцев русскому!– Дань, какой ты смешной! – вырвалось у меня это обращение, которое я уже обсмаковала во рту, как леденец, сделав его совершенно гладким, и по этой причине, оно буквально выскользнуло из меня. Оно было интимным, непозволительным, но постоянно так и просилось на язык. Ловить его было поздно, поэтому я быстренько попыталась отвлечь Данила. – Это же из мультика! «Король Лев».– Ты что, мультики смотришь? – Он засмеялся легко и непринужденно, но видя, как у меня улыбка сползла с лица, тут же осёкся.– Смотрела. С Анечкой, – подавив дрожь в голосе, ответила я и уставилась на мороженое, будто медитируя.– Лада, прости, я заигрался. Правда, вошел в роль пацана, который пригласил на свидание девочку. Обещаю, я найду способ забрать твою дочь, и скоро мы будем гулять втроем: ты, я и Анютка.Глава 16Не, ну я точно в прошлой жизни был медведем. У моей Дюймовочки, наверно, вся душа в синяках. Так и бойся, что каждым словом можешь угодить в больное место. И это совсем плохо, потому что нельзя жить в постоянном страдании. Конечно, кому ни скажи, все в один голос будут твердить, что женщина с ребенком и такими проблемами – это гири на шею. Макс даже против Милки выступал.И я прекрасно отдаю себе отчет, что, если я хочу завоевать Ладу, то, действительно, нужно остепеняться, вникать в бизнес, потому что одно дело – я предоставлен сам себе, привык к спартанской жизни и, кроме машины, другой роскоши не признаю. Одежда – спортивные костюмы, джинсы не с заоблачными ценниками, еда – тем более.И совсем другое – семья, где уже есть ребенок, и будет еще, как минимум один. Ее нужно содержать достойно. Девчонок баловать, сына приучать к делу…– Теперь ты задумался, – тихо улыбнулась Дюймовочка. – Видишь, я совсем неудобный вариант. Я тебе благодарна за эту вылазку, для меня она как побег из Шоушенка. Правда, временный.Ее печальная улыбка превращала меня в киборга, готового крушить все подряд, лишь бы достичь цели. Но, к сожалению, тут одними кулаками ничего не сделаешь.– Лада, потерпи. Все будет хорошо. Уже хорошо то, что ты нашла меня. Так ведь? Я хороший, добрый, надежный, – чтобы разрядить обстановку и дать нам возможность прожить еще несколько бесстыдно счастливых минут, я самодовольно выпятил грудь и, дурачась, задрал подбородок.Все – таки я мощный аккумулятор позитива. Дюймовочка улыбнулась свободней, в глазах снова засветилась детская радость, перемешанная с робкой надеждой, и я снова почувствовал то невероятно сладкое притяжение, которое заставляло звенеть натянутой струной каждый нерв. То притяжение, которое безошибочно говорило – я нашел свое счастье. Трудное, неожиданное и от того еще более пронзительное.– Колесо обозрения? Посмотрим на мир с высоты птичьего полета и убедимся, что под другим углом и проблемы будут не такими глобальными?Я не удержался, снова взял ее руку, и опять та же химия, опять всплеск желания.– У нас в запасе примерно час, – взгляд Дюймовочки затапливает меня нежностью, которая не расслабляет, а заставляет жадно сглотнуть слюну, тяжело вздохнуть и снова задавить очередную вспышку страсти.Каждую минуту этого часа мы словно записывали на подкорку, чтобы потом доставать эти воспоминания, смаковать их и подпитываться радостью до следующей встречи. Правда, я постоянно поглядывал на часы, физически ощущая, как крупицы счастья словно просачиваются сквозь пальцы, и нет никакой возможности их удержать.Когда мы были на верхней точке чертова колеса, я склонился к ее ушку и коснулся его губами.– Я чувствую себя Золушкой, – жарко выдохнул и замер от восторга. Никогда в жизни я не испытывал такого щемящего блаженства от самой невинной ласки.Дюймовочка затихла, и я почувствовал, как забилось ее сердечко. Но я понимал, что просто не имею права распускать руки, поэтому со вздохом отстранился. Моя зеленоглазка вскинула благодарный взгляд, а потом хихикнула, совсем как девчонка.– Золушка с сорок пятым размером ножки.– Зато у меня волшебные ручки!– И какое волшебство ты умеешь делать? – смешинки в ее глазах превращали меня в пускающего слюни молодого жизнерадостного бычка, который готов, задрав хвост, скакать от счастья.– Могу голову врага превратить в тыкву, – и, увидев, что Дюймовочка испуганно взмахнула ресницами, тут же плотоядно ухмыльнулся: – А могу любимую женщину заласкать до звездочек в глазах.Лада вспыхнула от смущения и попыталась отвести глаза, но я поймал ее подбородок и, сдерживая сумасшедший стук сердца, твердо сказал:– Пока я не хочу ворованных поцелуев. Поэтому ты понимаешь, что в моих интересах быстрее найти управу на нашего общего родственника. Иначе у нас не получится второй ребенок. Детородный орган перегорит от неудовлетворенности…Я вез домой Дюмовочку, и с каждым километром на сердце становилось тяжелей и тяжелей, словно они, эти километры, падали железными блинами на штангу на моей груди. Не доезжая до дома несколько кварталов, я вызвал такси, не имея права компрометировать.Выходя из машины, она обернулась.– Даня. Спасибо.В состоянии какой–то замороженности я смотрел, как моя Дюймовочка садится в машину, не отрывал глаз, пока она не скроется из поля зрения. Словно проколотый шарик, только что бывший упругим и веселым, превращается в бесформенную тряпочку, я не мог сдвинуться с места.Из–за своей неприхотливости я никогда не страдал от отсутствия чего–то. Даже в спорте я не горел желанием победить – просто знал, что это будет. Во мне жила уверенность, что все нужное у меня есть или будет. Сейчас мне по–настоящему стало страшно.Человек, сумевший так забить мозги моей матери, что она, не глядя на траур, вышла за него замуж, опасен. Как хищник, притаившийся в кустах.Когда Лада упомянула о клочке бумаги с угрозой мне, я лишь посмеялся. Но теперь, когда узнал, на какую подлость он способен, задумался. Это не ринг, это не бой один на один. И еще страх, что он может причинить вред моей девочке.О том, что он будет требовать от нее секса, я вообще запретил себе думать, потому что кровь сразу закипала и грозила взорвать меня, как ядерный реактор.Никогда в жизни я не оттягивал решения, не мямлил, иногда даже рубил с плеча, но похоже, иногда что–то случается впервые.Я не знал, что делать с Милкой. Чертово обязательство, данное слово, держали меня так же крепко, как цепи раба на галере.Отчим бы нашел, как выкрутиться…Но я не он. Сказать правду – значит нанести девчонке еще одну травму, не сказать – та же травма, ведь отказаться от близости с женщиной и не объяснять еще хуже. С каждой минутой настроение падало, как столбик термометра на мороз.– Данил! – чуть не захлопала в ладоши Камила, радостно заглядывая чуть ли не с собачьей преданностью мне в глаза. – Тебя так долго не было, я волновалась. Хочешь, кофе сварю? Или поедим в кафе? Ты же наверно проголодался? А я себе работу нашла!Я растерянно поцеловал ее в лоб, неловко обняв, почувствовал, что внутри, словно в меня вставили совсем другую программу, поднималось чувство отторжения. Вполуха слушая ее беззаботное щебетанье, я уже знал, что сейчас поступлю, как трус.– Милка, мне в зал нужно. Скоро важный бой, а я что–то начинаю терять форму. А ты сама, если хочешь, сходи в кафе.– Я с тобой! Буду вытирать тебе пот, подносить водичку и любоваться своим сильным и красивым мужчиной.– А с тобой, малыш, я буду отвлекаться, – шутливо дергаю ее за нос и чувствую себя последним трусом. Не представляю, как мужики изменяют своим женам. Это ж надо, глядя в глаза, врать, что был на корпоративе или рыбалке, или еще где! Лично меня захлестывало настоящее отвращение к себе.Быстренько бросаю форму в сумку и выхватываю еще немного передышки.– Милка, может, пойдешь себе купишь что–нибудь? – банальная попытка откупиться тут же проваливается, как и я проваливаюсь еще глубже в свою нерешительность.– Ну разве что сексуальное белье, – мурлычет она и бросает взгляд, за который еще недавно выдрал бы ее во всех ракурсах.«Ну, скажи сейчас! Самое время! Иначе запутаешься во лжи, как муха в паутине!» – приказываю я себе, но моя сила воли, которая помогала вырывать победу у более сильного противника, сейчас, как трусливый шакал, сбежала с жалко поджатым хвостом.– Купи. Если тебе его не хватает для полного счастья, – бросаю я и удираю из квартиры.Наверно, никогда еще груша не испытывала таких яростных ударов. Я колошматил так остервенело, будто хотел выбить из нее «начинку». Но измотавшись физически, я никак не успокоил душу.