Честно говоря, после всех этих событий я уже считал само собой разумеющимся, что выезд на рыбалку отменят. Но шухер по поводу побега Бледного улегся удивительно быстро — сгинул Максим, и… других забот хватает. Расследование деятельности «Моста взаимопомощи» тоже продвигалось довольно вяло. К нам откомандировали тучного жандармского следователя — ему явно перевалило за пятьдесят, однако он состоял в чине поручика. Воспитанников, участвовавших в деятельности кружка, время от времени вызывали в административный корпус для дачи показаний. Но все это походило скорее на некую имитацию следственной деятельности.

А еще то, что дружище Сопля наболтал мне про Хтонь… По всей видимости, пришло время явиться наконец к Нижним Владыкам и лично вмешаться в происходящее, но я не представлял, как подступиться к этой задаче. Фамильный портал, выглядящий как черный камень, был украден из кабинета в усадьбе — да так, что Домна не сохранила записей об этом. Наверняка работа Гнедичей, но… зачем? Портал активируется только строгановской, то есть моей, кровью.

Обычно я попадал в Нижний мир во время выходов в Хтонь — мой статус наследника Договора каким-то образом провоцирует открытие нерукотворных порталов. Но сейчас даже плановые работы в аномалии были отменены, а чтобы каким-то образом настоять на отправке в Хтонь хотя бы лично меня, мне не хватало понимания, что я там буду делать.

Еще я заметил катастрофическое падение морали в нашем молодежном коллективе. Годовые контрольные остались позади — впрочем, год не выпускной, так что они были скорее формальностью и ни на что особо не влияли. Уроки закончились, кроме факультативов по магии, которые все посещали безо всякого принуждения — даже упертый Бургов понимал, что его будущее связано с умением пользоваться своим даром. Казалось бы, жить да жить. Но ребята и девчонки ходили как в воду опущенные. Даже площадка для лапты, за которую недавно все ругались до хрипоты и чуть ли не дрались, поросла травой. Кажется, многие действительно успели возложить какие-то надежды на «Мост взаимопомощи» и горько разочаровались, когда оказалось, что им в очередной раз соврали, будто кому-то есть до них дело, а в действительности просто тянули ману для мутных делишек.

В общем, рыбалка на Таре выглядела хорошим предлогом выбраться на денек из осточертевший колонии. Встряхнуться, посмотреть на траву, на реку, на небо без колючей проволоки по краям. Подышать свежим воздухом, наконец, а не вечной смесью хлорки, казенного мыла и подгоревшей каши. Однако я ожидал, что администрация перестрахуется и не решится выпустить воспитанников на природу — хотя опричные технологии позволяли настроить для браслетов любую территорию. Но, к моему изумлению, согласование мероприятия прошло без сучка, без задоринки. Были заказаны автобусы и заключен контракт с главой местной рыболовной артели Калугиным. Он предоставил снаряжение, а в обмен получил бесплатную рабочую силу.

Честно говоря, не думаю, что Калугин мог озолотиться на этой сделке — все понимали, что воспитанники колонии больше попортят оборудования, чем принесут пользы. Полагаю, сыграло роль то, что Арина, которая вела переговоры, сообщила, что выезд организуется по инициативе Строганова.

Надеюсь, ребята и девчонки обрадовались возможности сменить обстановку — по крайней мере, подъем в четыре утра и холодная вчерашняя гречка на завтрак были встречены без особого ропота. Наскоро поев, мы погрузились в автобусы.

Рассвет только занимается, над Тарой висит густой туман. У старого причала нас ждет дед Калугин — в телогрейке, резиновых сапогах и с прилипшей к нижней губе папиросой. Ему лет под семьдесят, но спина прямая, взгляд цепкий.

Он жестом останавливает галдеж и открывает видавший виды ящик со снастями.

— Значит так. Река суеты не любит. Кто много кипишует — тот без рыбы останется. Начнешь дергаться, снасти путать, удочки ломать — и сам не поймаешь, и другим помешаешь. Это первое.

Дед раздает удочки по рукам, прикидывая на глаз, кому какая:

— Тебе, девица, спиннинг, леска две четверки, заброс дальний, рыба сама подсечется. Тебе, парень, донка, грузило ко дну, язь там сейчас стоит. А ты городской, да? Сразу видать… Вот, возьми закидушку, наживлять умеешь? Авось управишься. Тебе, Увалов, старая, дедовская — не подведет. А тебе, молодой Строганов, свою отдам. Забайкальский графит, пять колец, катушка безынерционная — сам собирал. Береги.

Раздав инвентарь, дед указывает рукой вдоль берега:

— Там коса песчаная — щука. Там коряжник — судак. Туда, — кивает на противоположный берег, где туман гуще, — не соваться. Омут, дна нет, затянет.

Затягивается папиросой, щурится:

— Ведра для улова разбирайте. Наживка вот, в бидоне. Червя на всех хватит, не жадничайте. Только насаживать с головы учитесь, чтоб не болтался на полшестого. Рыбу дергать не надо, подсекай плавно. Клюнула — тащи. Не вытащил — бывает. Не суетись, это не последняя рыба в реке.

Докуривает папиросу, прячет окурок в специально припасенную жестянку:

— Солнце встанет — туман сойдет, начинайте. Я тут, на лодке. Если что — орите, услышу. И чтоб без безобразий мне тут!

Садится, достает книгу в потрепанном переплете, надевает очки. «Kapital», том первый. Хм, раз на Тверди был Пушкин, то должен быть и Карл Маркс… Хотя и не похоже, что идеи объединения пролетариев всех стран владеют массами.

Ребята и девчонки разбредаются по берегу — администрация расщедрилась на трехкилометровую разрешенную зону, так что сидеть друг у друга на головах не придется. Замечаю краем глаза замечаю, что Гланька с Карлосом незамедлительно направляются к густому ивняку и еще не выйдя из поля зрения всех, берутся за руки. Даже наживку брать не стали… Мысленно желаю им удачной рыбалки, главное — чтоб удочки не потеряли, хотя могли бы, на самом-то деле, с тем же успехом оставить их у автобуса.

Тихон наблюдает мою возню со снастью минуты три, потом не выдерживает:

— Короче, давай сюда.

Поправляет леску, насаживает червя — все за полминуты. Возвращает.

— Главное — не дергайся, когда клюнет.

— Знаю.

— Знает он, — Тихон хмыкает и закидывает свою удочку. — Вон туда кидай, к мысу. Может, окунь возьмет.

Забрасываю криво, но далеко. Тихон одобрительно мычит.

Вдруг его поплавок оживает.

— Мелочь, — определяет Тихон. — Но подсекать надо, короче, а то червя сожрут на халяву и спасибо не скажут.

Подсекает — и вытаскивает окунька размером с ладонь.

— Во. На уху сойдет.

Я смотрю на свой поплавок — и тут он резко уходит в сторону.

— Давай! — командует Тихон.

Подсекаю. Что-то трепыхается на том конце, но явно не щука. Вытаскиваю — плотва. Граммов на триста, не больше.

— Нормуль для начала, — Тихон кидает окунька в мятое ведро. — С первым уловом!

Я смотрю на плотву, на реку, на солнце над лесом. Тихон улыбается, кидает окунька в ведро и снова закидывает удочку.

— Как семья? — спрашиваю.

Тихон пожимает плечами, глядя на воду:

— Да нормально. Батя с Бельскими замирился, уже артели их водит. Он в натуре мужик упертый, но когда надо — умеет договариваться. Тем более Калмыковы подсобили. Ну, Арина твоя, короче.

— Она не моя, — поправляю машинально. — Она своя собственная Арина.

— Ну да, ну да, — усмехается Тихон. — В общем, батя доволен. Говорит, теперь тропы снова работают, Бельские от души повинились подарками и долю с хабара отстегивают. Всем хорошо.

— Всем хорошо, говоришь? — с меня враз слетает благостное настроение. — А тебе как, Тихон? Тоже хорошо?

— В смысле, мне? Я-то тут при чем?

— И действительно, при чем тут ты, Тихон? — начинаю закипать. — Ты всего-то навсего мотаешь срок из-за того, что твой батя посрался с Бельскими. А теперь он с ними замирился. Всем хорошо! У тебя собственная позиция бывает вообще? Хоть по какому-нибудь вопросу? Ты о себе иногда думаешь? Или просто делаешь то, от чего хорошо другим? Батя сказал, что в интересах семьи, чтоб ты в тюрячку сел — ты и сел. Бугор сказал идти на рывок — ты пошел. Ты сам хотя бы при чем-нибудь в собственной жизни⁈

— Не ори, Строгач, рыбу распугаешь…

И действительно. Так себе из меня сегодня рыбак…

— Ты когда-нибудь пробовал сам за себя решать? — не унимаюсь я. — Ну, хоть что-нибудь. Не потому что батя сказал, или Бугор, или еще какой чертик из табакерки — а потому что понял свои интересы и решил действовать, исходя из них?

Тихон морщится, будто я задал задачку по высшей математике.

— Не, ну… когда с тобой пошел тогда в катакомбы. Это я сам. Ну, то есть ты попросил, а я пошел. Сам решил… мда.

Поплавок Тихона снова дергается, он машинально подсекает и вытаскивает окунька. Смотрит на него, на воду, на меня.

— Да я сам все понимаю, — негромко говорит Тихон после долгой паузы. — Просто… я же в большой семье рос. Поначалу так видел, что о себе думать — это, короче, плохо, надо всегда о других. А теперь… уже не могу просто. Башка не поворачивается в эту сторону.

Смотрю на Тихона изнутри. Ладное у него внутреннее строение, крепкое. Вот только… там, где у других «я хочу», «я не хочу», «мне надо» — пустота.

Как там сказал его отец? «Тихон силен, а вот самости ему не хватает, чужим умом привык жить».

— Слышь, Строгач, — говорит вдруг Тихон. — А ты можешь… ну, короче, как с Моськой? Чтоб я сам для себя, ска, стал хотеть?

Прикидываю — тут, конечно, посложнее, чем с Моськой. Там достаточно было убрать, а здесь настраивать надо.

Рука сама нашаривает в кармане куртки огрызок карандаша. Бледный его не потребовал, вот я и оставил себе.

— Могу, — отвечаю честно. — Но это ты должен попросить. И подумать сначала как следует. Потому что это дорога в один конец. Может, и лучше для тебя будет оставаться всем удобным таким.

— Ну уж нет, — говорит Тихон с несвойственной ему решительностью. — Я все для себя понял. Давно уже. Просто не знал, что можно… починиться. Я прошу, Строгач. Должен буду, это уж как водится.

— Давай-ка в колонии после отбоя поговорим еще.

— Давай-ка без давай-ка! — Тихон вскидывается. — Тут Моргот знает что творится, никто не знает, что будет к вечеру… может, твари из аномалии вылезут и нас всех пережрут. Я сейчас решил и сейчас хочу. Ты же можешь? Рыбалка все равно не задалась так-то.

Я могу, почему нет… Встроить в разумного чужой эгоизм — сложная задачка, но тем интереснее.

В памяти почему-то всплывают слова Немцова: «Понимаю, Егор, тебе тоже хочется применять свою силу». Вот уж некстати! При чем тут это? Тихон же сам просит. Что я должен, отказывать другу в помощи, чтобы какой-то душнила во мне не разочаровался? Его биографию я знаю в общих чертах, и не уверен, что сам-то Немцов хоть кому-нибудь за свою жизнь сумел помочь.

Смотрю на Тихона серьезно:

— Если ты уверен, что готов — я помогу.

— Да уверен, уверен я! Давай, не тяни резину, действуй уже.

* * *

Возле короба со снаряжением на корточках сидит Фредерика. В руках у нее спиннинг, только сейчас он выглядит как-то… неправильно. Верхнее кольцо болтается на честном слове, леска запуталась в какой-то немыслимый узел прямо у катушки.

— Да чтоб тебе пусто было, — рычит Фредерика, дергая кольцо. — Только пару раз рыбу вытянула — и на тебе…

И тут я вижу, что рядом с кхазадкой маячит… Степка. Уши торчат, глаза горят азартом.

— Дай посмотрю!

— Чего смотреть? Сломано — значит, сломано.

— Ну дай, говорю.

Степка тянет руки к удочке, и Фредерика нехотя отдает. Он вертит спиннинг в руках, щупает кольцо, прикрывает глаза на секунду — видно, как шевелит губами, будто считает про себя. Потом лезет в карман штанов и достает оттуда моток тонкой проволоки и рулон изоленты.

— Ты с этим везде ходишь? — удивляется Фредерика.

— А ты нет? — Степка ухмыляется, принимаясь за дело. — Инструмент всегда должен быть под рукой.

Он быстро, почти не глядя, прикрепляет проволокой кольцо к основанию, пару раз обматывает изолентой для верности, потом распутывает леску — пальцы мелькают так, что не уследить. Минута — и удочка выглядит почти как новая.

— Держи, — протягивает Фредерике.

Та берет, крутит в руках, проверяет. Кольцо держится надежно, и леска ложится ровно.

— Молодчина, Степан, — говорит кхазадка. — Шаришь ты в этом.

— Крашер, — Степка пожимает плечами, но довольная улыбка прячется в уголках губ. — Механизмы — это мое.

Я громко откашливаюсь. Степка бросает на меня быстрый взгляд и тут же сигает в кусты. А Фредерика поворачивается медленно, упирает руки в могучие бока.

— Ну и что это было? — говорю я, кивая в сторону кустов, где затих Степка.

— А то ты не понял, — фыркает кхазадка. — Достал уже давить, Строганов. Помню я, помню, что Степан запомоился. Память у меня еще есть, хвала Основам. Но что теперь, уже и удочку починить нельзя? И вообще, дело-то давнее. Раз он тебе мозоль оттоптал, так теперь все должны сквозь него смотреть, будто он из стекла?

Ссориться с Фредерикой не хочется. И не только потому, что она староста девчонок и авторитет у них — да и у многих парней — имеет немалый. Хотя кхазадке, как и всем здесь, девятнадцать, я то и дело ловлю себя на том, что мысленно называю ее теткой. Есть в ней что-то взрослое, основательное.

— Фредерика, ну подумай сама, — говорю я самым рассудительным тоном. — Если поступки не будут вызывать последствий — где мы все окажемся?

Кхазадка прищуривается. Глаза у нее маленькие, но цепкие.

— Ой, не надо мне тут про последствия, — отмахивается она. — Особенно про последствия тех поступков, которые лично тебя ущемили, да, Егор? А насчет «где мы все окажемся»… Ты все время занят своими ужасно важными строгановскими делами, а что под самым носом у тебя творится — не видишь в упор.

Да, самое время сменить тему. Кхазадка не дура, чтоб эскалировать конфликт.

— Ты о чем? Чего я не вижу в упор?

— Я о «Мосте» этом морготовом, — Фредерика понижает голос, хотя вокруг никого, кроме нас. — Вернее, о тех, кто в него впутался.

— Но ведь это все уже в прошлом? Организаторов повязали, дело закрыто…

Фредерика смотрит на меня как на несмышленого ребенка.

— «Это все», Егорушка, только начинается! Ты понимаешь, что все, кто на эти ритуалы ходил, теперь замазаны в магии крови? А то, что арестовали тех двух деятелей — это еще ни о чем, ну!

— Так этот опричный поручик — он что, под наших ребят копает?

— Опричник тот, — Фредерика машет рукой, — он так, для мебели больше. Для отчетности. Тюрьма — не самое страшное, что может случиться разумным. Мы, между прочим, уже в тюрьме, и ничего — рыбку ловим, слава Илюватару.

— А что тогда страшного происходит?

Она оглядывается по сторонам, хотя вокруг по-прежнему ни души.

— Послушай, мне тоже никто не рассказывает прямым текстом. Но я кое-что вижу своими глазами, и слышу то, что не мне говорится… Похоже, что записи всего этого шабаша — они остались. Там всюду камеры стояли. Только не казенные, а частные. И остались эти записи… у Гнедичей. — Она делает паузу, дает мне переварить. — Кажется, Гнедичи чего-то от ребят теперь требуют. Большего не знаю. Знала бы — сразу сказала бы. У самой душа не на месте.

Фредерику кто-то зовет от костра — кажется, Таня-Ваня. Кхазадка вздыхает, закатывает глаза, но идет. А я бездумно смотрю на пару удочек, оставшихся невостребованными. Пройдусь-ка вдоль берега, проветрю голову…

А я-то, дурак, радовался, что ситуация с «Мостом» разрешилась так просто, будто бы без последствий — вон даже выезд на рыбалку не отменили. А у нас и здесь проблемы наслаиваются одна на другую, и в Нижнем мире неладно…

Останавливаюсь, смотрю на воду. В темной глубине мелькает что-то серебристое. Сосны на том берегу стоят ровно, как солдаты. Где-то над лесом кукует кукушка. Пахнет тиной, нагретой хвоей и — от костра — ухой.

Издалека доносятся голоса — ребята друг друга подначивают, переругиваются, шутят. Всплеск и восторженный гул — кажется, кто-то все-таки вытащил крупную рыбу. Гомон, смех. Жизнь.

А я, похоже, совершил классическую ошибку начинающего стратега — недооценил противника. Безобидный раздолбай Коля меня постоянно сбивал с толку, но ведь он — просто говорящая голова и, при необходимости, разменная карта. А мозговой центр — Олимпиада Евграфовна… Но ее я тоже не воспринимал всерьез. Сложно, блин, видеть в пожилой даме опасного врага. Даже старец еще может быть грозным, а бабуля в нашей культуре — что-то плюшевое, безобидное, ну максимум — капризное и склочное…

Вот я и не просчитал ее действия, и в итоге она опережает меня на ход. Ладно, работу над ошибками потом проведу, сейчас надо спланировать ответные шаги.

Тишина вокруг странно меняется. Не сразу понимаю — кукушка замолкла. И голоса ребят вдруг стихли, будто их отрезало. Только вода все так же плещется у ног.

Дергаюсь. Слишком поздно!

Заклинание паралича обрушивается сверху — и мир схлопывается в точку. Река, сосны, небо — все смазывается в серую муть. Пытаюсь развернуться, но тело уже не слушается. Собираю эфир… его нет, вылил все в ритуале обмена. Ноги подкашиваются, и я валюсь лицом вниз, на отмель. Холодная вода лижет щеку.

Последнее, что успеваю заметить краем глаза — чьи-то ноги в ботинках. Наши ботинки, казенные, на мне самом точно такие же!

Провал.