Лаз оказывается куда длиннее, чем мне хотелось бы. Местами приходится ползти почти на карачках, земляная крошка сыплется за шиворот. Световой шарик выглядит красиво и функцию свою выполняет, однако эфир тянет, зараза, будто он не скромная лампочка для подземелий, а межпланетная сигнальная система, и это как минимум.

Вываливаюсь наконец в хорошо знакомый зал с барельефами и с облегчением гашу светильник. Отряхиваюсь, прислушиваюсь.

— Сопля! — зову вполголоса. — Князь Ялпос! Выходи, это Строганов.

Сначала ничего не происходит. Потом воздух в центре зала дрожит, и из ниоткуда, как всегда у йар-хасут, проявляется фигура.

Сопля принарядился от души. На нем что-то вроде камзола — темного, с блестящими пуговицами. Приглядываюсь: пуговицы все разные, от деревянных до латунных, пришиты сикось-накось, но с явным старанием. На плечах вместо эполет — какие-то засушенные цветы, перевитые суровой ниткой. Голову венчает ободок из мишуры — любая принцесса на детсадовском утреннике таким гордилась бы.

У покойного Чугая, при всех его недостатках, был стиль, а новый князь… чересчур рьяно старается соответствовать.

— Егор Парфенович! — Сопля поправляет съехавшую набок корону. — Рад приветствовать тебя. Прошу. Я подготовил прием.

Я часто моргаю, изо всех сил пытаясь не заржать:

— Сопля… то есть Ялпос… ты чего это?

— А как иначе-то? — йар-хасут несколько смущается, но куража не теряет. — Я теперь князь, мне фасон держать надобно.

Мы проходим в аппендикс пещеры. Сопля явно поработал над обстановкой. Под потолком плавают светящиеся грибы, и если приглядеться, стены кое-где затянуты кусками старой ткани, должно быть, изображающей гобелены.

В центре стоит стол, накрытый почти чистой холстиной. Вместо тарелок — плоские камни, на каждом аккуратно разложено по нескольку ягод брусники и кусочков сушеного гриба. А еще нарезанные свежие огурцы — да, именно такие в колонию поставляют из Евгашинского хозяйства, и как раз вчера на ужине их не хватило на всех, причем прямо на раздаче это выяснилось. Вместо бокалов — щербатые кружки, но почти одинаковые, расставлены ровно.

— Все как полагается, — бормочет Сопля, поглядывая на меня с надеждой. — Угощение, посуда… Ты садись, Егор Парфенович.

— Сопля, — говорю я как можно мягче, — все очень… достойно. Видно, что ты старался.

— Ах, оставьте, Егор Парфеныч…

Сопля аж плывет от удовольствия и щелкает пальцами. Над столом загораются зеленые огоньки — наособицу над каждым огрызком огурца. Наша старая договоренность — огоньки обозначают, что подарок отдарка не потребует.

— Да ладно, — смеюсь, — зачем уж так-то? Хватило бы одного маркера на весь стол. Мы же свои в доску, я тебе доверяю, Сопля!

А настой в чашках, как всегда, на вид ужасный, на вкус еще хуже, зато саирину восстанавливает на славу.

— А зря… — тихо бормочет карлик, как бы себе под нос. — Плохая это идея — доверять йар-хасут, Егор Парфеныч. Порода наша паскудная… Я тут по своим княжеским каналам проведал кое-что. Про твои дела, Строгановские… Или уже не твои, тут ведь как посмотреть.

И пальцы карлика как бы сами собой складываются в характерный такой жест — большой палец над указательным и средним кружок чертит.

Я все еще улыбаюсь, хотя уже чую неладное:

— Понял, понял, не дурак. Сколько ты хочешь, чего?

Йар-хасут — они вот вроде и разные, характер у каждого свой, способны и на эмоции, и на симпатии-антипатии… А при всем этом каждый из них — функция. Что-то вроде даже не банковского клерка даже — любой клерк может за взятку или там из жалости, а то и просто по ошибке нарушить правила — а своего рода терминала некоей большой платежной системы. Дружба дружбой, а выплату внести изволь.

У этого народца и могущество весьма своеобразное. Защищая то, что принадлежит им по праву, они способны практически на все, даже самый крутой маг и волшебник ничегошеньки им не сделает. А вот по своей инициативе, без законного повода йар-хасут насилие не применяют, просто физически не могут. И сами не воруют и даже вроде как прямым текстом не врут, хотя обвести вокруг пальца — это за милую душу. Мелкий шрифт в договоре — наше все.

— Дорого стоят такие сведения, Егор Парфеныч, — вздыхает Сопля. — Это не сплетни болотные, не слухи мимолетные, а от самых Нижних Чертогов надежные известия пришли. Не стань я Срединным и Князем — не удостоился бы. И касается это тебя напрямую, Егор Парфеныч. Так что я много затребую, ты уж не обессудь. Свойство важное или память о том, что в крепко в душу запало.

Что ж, мне многое в этом мире надо, и я многое готов отдать. А то и правда забросил я нижние дела, сконцентрировался на верхних… И то сказать, уехал в Тару детей в пансионате выручать — прошляпил паскудную деятельность «Моста взаимопомощи» в колонии. Тут за всем глаз за глаз нужен, хоть разорвись на дюжину Егоров Строгановых…

Но платить памятью — дело гиблое. Тут же не в том дело, что сами события обязательно забываешь — бывает и нет, память как информация никуда не девается, хотя блекнет; то, что произошло с тобой, становится чем-то вроде сюжета книги, прочитанной давно и без особого интереса. Но главное — ты теряешь то, как забытое на тебя повлияло. Я вот помню еще, что в детстве в приставку и играл и машинка у меня в гонках была красненькая — а радость, которую мне на всю жизнь подарила та машинка, из меня ушла, словно бы одну из свечек в канделябре сквозняк погасил.

Так что воспоминания из прошлой жизни — табу, они в фундаменте моей личности лежат. Так недолго и в зомби превратиться, как бывший попечитель и бывший человек Фаддей Михайлович. А в этот мир я уже сложившейся личностью попал.

— Только то, что случилось после попадания в колонию. Что тебе любо, Соп… Ялпос?

По счастью, оглашать весь список необходимости нет. Я недавно только просек, что у йар-хасут зрение навроде моего магического, они разумных изнутри видят, и это у них по умолчанию. Наоборот, им наше обычное, наружнее зрение дается через силу, не привыкли они смотреть на мир глазами… да и глаз как таковых у них нет. Оттого, наверное, и одеваются так причудливо.

— Я многим тебе обязан, Егор Парфеныч, — Сопля качает головой. — Долго кумекал, как бы нам эту сделку эдак провернуть, чтобы обоим в накладе не остаться. Помнится, ты мне рассказывал, что такое игра с ненулевой суммой… И вот что я решил тебе предложить. Есть у тебя кручина, Егор Парфеныч. Даже теперь, когда ты на делах сосредоточен, она тебя тяготит исподволь.

Подбираюсь:

— Ты о чем? Говори уже прямо.

Сопля склоняет набок морщинистую лысую голову:

— Я о зазнобе твоей, Егор Парфеныч. О девушке из народа снага-хай. Вернее, о твоей памяти. Сама-то девица теперь далеко от Васюганья, у нее давно уже новая жизнь. Но в сердце тебе она крепко запала, ты и хочешь ее позабыть, а не можешь…

Прикусываю губу. Может, если б я сам не умел смотреть внутрь, то стал бы отпираться, отнекиваться, очень эмоционально доказывать, что Вектра мне теперь совершенно безразлична… Кого бы я пытался обмануть? Но я знаю, что йар-хасут видит меня насквозь и что у него нет причин врать.

— Ты ведь — хозяин Васюганья, Егор Парфеныч, — продолжает Сопля. — По существу уже почти им стал, хоть верхним законом это пока и не признано. Если не позволишь врагам перейти тебе дорогу… но о том после оплаты расскажу, теперь о другом. Сам ведь понимаешь — нельзя хозяину без хозяйки, без доброй помощницы и матери наследника. А как ты приведешь хозяйку в дом, если сердцем и мыслями до сих пор принадлежишь той, которую сам же и отослал прочь?

Да, наверняка сведения у Сопли ценные, но дело не только и не столько в этом. То, что он предлагает… звучит здраво. Время идет, а моя тоска по Вектре только усиливается. Народная мудрость «с глаз долой — из сердца вон» не сработала. Чуть ослаблю контроль над мыслями — и сразу против воли начинаю вспоминать, что на этой скамейке мы говорили в первый раз, а этот компьютер я установил для нее, а в купальнях… вряд ли я захочу теперь посещать те купальни. Я не могу забыть, как забавно Вектра поводила длинным ухом, как сдувала краешком губ падающую на лицо прядь, как двигались мышцы под нежно-зеленой кожей, когда она смеялась, запрокинув голову. А потом я вспоминаю, что сам устроил так, что Вектры здесь больше нет. И мысли о ее новой свободной и счастливой жизни не утешают.

Действительно, если от этих воспоминаний избавиться, жить станет легче.

Вот только легкий путь — не всегда правильный. Кем я стану, если просто отмахнусь от цены, в которую встало мое решение?

Тем более что есть еще кое-кто некогда значимый, и вот им я пожертвую куда охотнее. Уже пожертвовал, на самом-то деле, и повторение этого решения на уровне воспоминаний ничего особо не изменит.

А вспомнить-то есть о чем!

Я качаю головой и подмигиваю Сопле:

— Могу предложить кое-что поинтереснее.

Прикрываю глаза и вызываю в памяти сцену. Мы вываливаемся из портала — и я вижу лезвоящера. Трехметровая туша, утыканная черными зазубренными лезвиями. При каждом движении они скрежещут, будто кто-то ломает рельсы. Хвост с шипастым шаром рассекает воздух.

Гундрук один вертится вокруг с черенком лопаты — палка против живого танка. Он уклоняется, бьет, но я вижу: шансов нет, ящер целехонек, а орк уже на пределе. Карлос валяется в луже собственной крови, мечет ледяные стрелы — они рассыпаются в пыль. Бледный сбежал.

И тут Гундрук поскальзывается и падает. Ящер заносит лапу — черенок лопаты прогибается. Еще секунда — и орка расплющит.

Во мне срывает предохранитель. Ноги несут вперед, я ору, сам не понимая, что. Воздух становится плотным, послушным. Собираю его в бич и хлещу по глазам твари. Ящер взвывает, слепнет — Гундрук вскакивает.

Мы работаем синхронно, без слов. Я бью плетями, он — в сухожилия, в стыки пластин. Ящер пятится, мы наседаем. Эфир заканчивается, голова идет кругом. Морда монстра — кровавое месиво.

Гундрук с победным криком бросается добивать — и хвост с шипастым шаром бьет его в грудь. Орка складывает пополам, отбрасывает в кусты. Он замирает и не шевелится.

Я остаюсь один.

Чудовище прет на меня — уже слепое, но чует. Ставлю воздушный щит — это отсрочка на секунду. Плеть не соберу, резерв пуст. Сейчас монстр просто раздавит меня…

И ящер рушится замертво.

За ним стоит Степка — красный, потный, сияющий.

— Ты прикинь, Строгач, у него три позвоночника, три! Я сломал его, когда он выгнулся!

Я смотрю на гору мертвой плоти, на неподвижного Гундрука в кустах, на Карлоса в луже крови. Меня трясет. От адреналина, от задним числом накатившего страха, от облегчения. Мы живы. Мы, черт возьми, живы.

Степка весь так и светится. Он герой, победитель чудовища… спаситель всех.

Что ж, долг за спасенную жизнь я отдал, и память мне теперь ни к чему.

— Вопрос жизни и смерти, — сам чувствую в голосе такие… продающие интонации.

Сопля несколько секунд колеблется, потом выносит вердикт:

— Равновесно. Плата предложена и принята. Слушай, Егор Парфеныч… — он барабанит когтистыми пальцами по столу. — Ты ведь во Дворец собираешься.

— Собираюсь однажды. Когда все подготовлю.

— Так вот… Про дары тебе рассказали уже, Кыштыган рассказал… Поэтому скажу про другое. В Изгное, Егор Парфеныч, Владыка проснулся.

— Я думал, их там несколько.

— Двое, Егор Парфеныч, двое их. Владыка и Владычица. И вот, стало быть, уже больше полувека спал он. А тут проснулся.

— И что это значит? — Сопля речет очень пафосно и весьма интересные вещи притом; но мне бы понимать инструментальный аспект.

— Что значит? Ну вот то и значит, проснулся.

— Сопля, блин! Последствия от этого будут какие? Почему проснулся? Чем вообще Владыка от Владычицы отличается? Ну кроме, гхм, очевидных вещей.

— Тише, тише, Егор Парфеныч, имей уважение! Отличие вот какое: в роде Мены, которую они производят.

— А конкретней?

— Владычица — она в основном малым и средним менам покровительствует, притом добровольным. Тем, когда ты из себя мену меришь и из себя поменянное отдаешь. Вот договор Строгановых — он такой.

— Очень интересно. А можно, выходит, и по-другому?

— По-всякому можно, Егор Парфеныч. Можно принудить к мене. Можно себе наменять таких сил, что аж небо треснет! Тоже путь, однако. Путь Владыки. Строгановы — они завсегда за строгую меру были, за ее соблюдение. Поэтому и Договор ваш гласит: один Рядник, одна мера у него, все прочие серьезные мены — только через специальные соглашения, то бишь опять через Строганова. Упорядочили сделки. Но это, Егор Парфеныч, не всем нравилось. Даже тут, в Васюганье. Опять же, традиции тут разные имелись… с давних времен. Не только Строгановская.

— Ну ты напустил туману! И отчего этот Владыка проснулся?

— Либо от большой мены в его манере, либо от подготовки оной.

— Ну отлично. И кто эту мену готовит… или уже совершил? И как?

— Этого я, Егор Парфеныч, не могу сказать. Что имел право — рассказал.

— Ну в смы-ы-ысле!

Еще минут десять я терзаю Соплю наводящими вопросами, однако действительно важных подробностей он не сообщает.

— Я ведь, Егор Парфеныч, простой Вышний!

— Так уж и простой. Мне казалось, Ялпос, ты почти в Срединные выбился. Это же ваша общая Великая Йар-хасутская Мечта: из Вышних — в Срединные, а оттуда — в Нижние! Верно?

Сопля слегка мнется:

— Оно, в целом, конечно, так… Чем ты ниже — тем больше силы, все наши этого желают… Только вот есть и тонкости. Я тут, на окраине Изгноя сидючи, много всего передумал… Но это мои дела. А тебе, Егор Парфеныч, пора — покуда тебя не хватились. Ты уж верь.

— Ла-а-адно…

Пытаюсь сформировать светящийся шарик. Вот вроде только что восстановил резерв, а все равно тяжеловато… Странное это дело — стать снова пустоцветом после того, как распробовал, пусть и на несколько часов всего, могущество мага второй ступени.

Сопля небрежно поводит рукой:

— Подарок. Проводит до… ваших территорий.

В воздухе вспыхивает светильник — в разы более мощный, чем тот, что я пытался создать.

Рядом с ним — зеленый огонек: никакого второго дна.

* * *

Я уже почти частично дохожу, частично доползаю до лаза, когда под ноги мне кидается что-то мокрое, скользкое, с кулак величиной. Крыса. Здоровенная, с горящими красными глазами. Я инстинктивно дергаюсь назад — и в этот момент сзади, из темноты, доносится тихий смешок.

Крыс уже две-три, потом десяток, потом — сотни. И прочая шелупонь подтягивается. Шорох лап по камню, шелест жестких крыльев, мерзкое поскрипывание каких-то еще тварей, затаившихся в темноте. Звуки множатся, приближаются, замыкают кольцо. В воздухе висит тяжелый запах мокрой шерсти и гнили.

И над всей этой мерзостью разносится голос Бледного:

— Зачем ты преследуешь меня, Строганов?

— Преследую? — усмехаюсь, честно говоря, немного нервно. — Прикинь, мир не вертится вокруг тебя, Эдичка, неуловимый ты наш Джо. У меня здесь свои дела были. И я уже ухожу.

— Никуда ты не уходишь! — шипит Бледный. — Ты нашел мое убежище! Я не могу тебя теперь просто так взять и отпустить…

— Что, настолько соскучился по роскоши человеческого общения? Не дай бог так оголодать… Да не выдам я тебя, не выдам. Сам подумай — зачем мне это? Без тебя с твоими, хм, подданными в колонии воздух чище. А прослыть стукачом мне ни к чему.

Здесь проход довольно широкий. Бледный хоть и стоит на месте, шагах в десяти от меня, но непрерывно покачивается и слегка шевелится — словно персонаж компьютерной игры. В каждом его движении сквозят сила и своеобразная смертоносная грация — словно у изготовившейся к прыжку пантеры. Припоминаю, что гоблин Шурик, который эти украденные Эдиком способности наращивал годами, так не палился. Ему сила нужна была не затем, чтоб рисоваться.

— Ни черта я не верю тебе, Строганов! — вопит Бледный, распаляя себя. — Ты сотрудничаешь с администрацией, ты любого сдашь, как стеклотару! Поэтому-то ты на каникулы катаешься чуть не каждый месяц! Особенный воспитанник, золотой мальчик, хозяин Васюганья! А ну стоять! Уйдешь, когдая́разрешу! А я вряд ли разрешу, ты у меня попляшешь! Я могу приказать крысам сожрать тебя заживо. Медленно. Начиная с ног.

Зеваю. В теории, ситуация так себе: у Бледного есть и сила скомороха, и власть над мелкими, но довольно опасными тварями, а у меня — только база пустоцвета и особые способности, которые действуют исключительно при согласии объекта воздействия. Но не страшно мне не потому, что я такой невероятно храбрый, а потому, что очень видно — и снаружи, и изнутри: хоть Эдичка и пытается себя накрутить, а кишка у него тонка всерьез мне навредить. То есть он может меня избить или приказать своим крысам атаковать, но тогда я просто доберусь до лазарета в чрезвычайно скверном настроении и вряд ли буду расположен его покрывать. По существу выбор у Бледного простой: либо отпустить меня восвояси, либо убить. А эльфяра — не убийца, и сам понимает это.

А еще беглого душегуба будут разыскивать куда основательнее, чем беглого мошенника в сфере кредитования. Это Эдичка тоже понимает. Он у нас кто угодно, но только не дурак.

Однако ситуацию надо как-то разруливать, а то наверху меня могут уже хватиться. И так из-за побега Бледного выезд на рыбалку под угрозой, не хватало только мне дисциплинарное взыскание отхватить.

— Хорошо, Эдичка, давай поговорим о тебе. Ты ведь так на себе зациклен, а никого больше эта тема не интересует особо… Обидно, да? Вот ты украл чужие способности, снял браслет и сбежал в катакомбы. Молодец. Кстати, с воронами остроумно придумано, я оценил. Но дальше-то что, а, Эдичка? Так и будешь сидеть в подземелье до старости? Допустим, жратву твои подданные доставят, если тебе не противно после них… фу, мне даже думать об этом противно. Но есть у тебя еще какой-нибудь план?

— Я выберусь, — Бледный упрямо вскидывает острый подбородок.

— Допустим, это возможно. Правда, дорого встанет, тут территория йар-хасут, а они бесплатно даже не пукнут. Помаринуют тебя, чтоб проникся как следует своим положением, а потом заломят цену за выход.

— Я за ценой не постою, — Бледный, похоже, сам понимает, что изрекает какие-то пафосные штампы, но сказать ему больше нечего. — Свобода стоит всего.

— Х-ха, на то йар-хасут и рассчитывают! Видел же попечителя прошлого? Он тоже любил сделки всякие заключать. Ну допустим, что-то от тебя останется после того, как ты выход отсюда оплатишь по специальному тарифу для особо нуждающихся. А дальше-то что? Даже если тебе удастся выбраться из страны и куда-то пристроиться, не загремев в рабство, по сравнению с которым наша колония курортом покажется. Главную-то свою проблему ты унесешь с собой, Эдичка! Ты у себя останешься тот же самый.

Бледный прикусывает губу и отворачивается. Замечаю, что крысы и прочая мелкая дрянь как будто сомлели. Наверное, эльф не способен долго удерживать такую прорву тварей под контролем в активном состоянии.

Продолжаю давить:

— Я вот что заметил. Все знают, что эльфы — воплощение красоты и сексуальности вроде как. Вас тут в колонии двое. Так на Гланьку все парни слюной капают, а на тебя ни одна девчонка даже не смотрит. Баб не проведешь, они сердцем чуют, Эдичка. Проблема не в том, что все кругом помнят, как ты кинул товарищей на съедение лезвоящеру. В том проблема, что в тебе чувствуется — только на это ты и способен, потому что ни до кого, кроме себя-любимого, тебе нет дела. А Бугров, между прочим, в карцер загремел, прикрывая тебя. Но это только потому, что Никита у нас дурачок.

— Думаешь, ты мне сейчас что-то новое сообщаешь, Строгач? — Бледный уже не рисуется. — Типа глаза мне раскрыл, мессия хренов? А я с этим девятнадцать лет живу на свете! Думаешь, меня самого от себя не тошнит? Но я такой, и все тут! Мне психолог из этого морготова «Моста взаимопомощи» каких только диагнозов не налепил… Нарциссическое расстройство, говорит, и патологическая неспособность к эмпатии. А еще, — эльф сплевывает, — «компенсаторное самоутверждение за счет существ, заведомо более слабых». Красиво, да? Вот только лечения от такого считай что нет.

Ага. То, о чем Бледный говорит, внутри него видно довольно четко. Вообще-то эгоизм — штука здоровая и правильная, просто у этого парня он слишком разросся и явственно мешает развиваться другим структурам. Вот интеллект — дай бог каждому, поэтому все про себя Эдик понимает. А там, где должно быть умение воспринимать других, привязанности, простраивание социальных связей — глухо. Эмоций при этом много, но они кипят внутри, не имея возможности выплеснуться в общении. Все возможные выходы заблокированы эгоизмом.

Совсем его забирать не нужно, только обрезать в паре мест — и эта внутренняя конструкция сможет дышать…

— Вот кому угодно было бы одиноко здесь, — признается Бледный. — А мне… так же, как в колонии. И везде будет так же. Это навсегда, таким я родился. Да я бы что угодно отдал, чтоб только стать… как все.

— Не такая уж нерешаемая проблема, — ободряюще улыбаюсь. — Мне даже «что угодно» не нужно от тебя. Просто не мешай мне заниматься делами здесь. Будешь жить свою жизнь, а я — свою. В параллельных, так сказать, пространствах. Идет? Или ты хочешь вечно прятаться по углам с крысами?

Эдик смотрит на меня с сомнением, но оно быстро вытесняется отчаянием:

— А ты правда можешь что-то с этим сделать, да? Я слышал, но… это правда?

Так, нужен материальный носитель. Сую руку в карман и достаю случайно завалявшийся там огрызок карандаша.

— Мена, Эдуард. Я помогаю тебе вложить то, от чего ты хочешь избавиться, в этот предмет. А ты не мешаешь мне заниматься моими делами.

Бледный становится еще бледнее, чем обычно, но отвечает твердо:

— Моргот с тобой, Строгач, делай, что можешь! Хуже, чем есть, все равно не будет…