Меня трясет, когда лифт поднимается вверх по комплексу. Каждый нерв в моем теле звенит… каждый синапс в моей голове срабатывает миллиард раз в секунду. То, что только что произошло, без сомнения, самое ужасное, что когда-либо случалось со мной. Неуклюжий зверь — главный заключенный тюрьмы, полной самых опасных людей в мире, — только что оставил меня одну в закрытой комнате, прижатой к решетке, со своей рукой на моем горле.

Я должна быть мертва. Мертви, или использована как рычаг давления или живой щит, пока он пытается выторговать себе выход из Йеллоу-Крик. И все же, я в порядке. Я невредима. Даже рука, сжимающая мое горло, была недостаточно сильной, чтобы даже остался синяк.

Я краснею, когда что-то горячее обжигает меня изнутри. Недостаточно сильно, чтобы оставить синяк. Достаточно сильно, чтобы поднять меня с нуля до шестидесяти по шкале возбуждения примерно за четверть секунды.

Что, черт возьми, со мной не так?

— Мисс Кулидж?

Я моргаю, выныривая из своей неловкой задумчивости. Мое лицо вспыхивает, когда я быстро вспоминаю, что нахожусь в лифте с четырьмя другими людьми — охранниками, которые поднимают меня наверх из тюрьмы внизу.

— Что?

— Мы на месте, мисс Кулидж, — натянуто говорит один из охранников.

Мои брови хмурятся. — Доктор.

— Прошу прощения?

— Доктор Кулидж, — бормочу я.

Седеющий солдат выглядит так, словно едва удерживается от того, чтобы не закатить глаза на меня, девушку вдвое меньше него и по меньшей мере на десять лет моложе.

— Да ладно тебе, Куинн. — Сержант Том Кемптон, заместитель моего отца в Йеллоу-Крик и человек, которого я знаю много лет, тоже едет с нами. Он бросает на меня усталый взгляд. Но я не отступаю.

— Доктор. Он сказал "Мисс Кулидж". Я предпочитаю, доктор.

Том хмурится. Я глубоко вздыхаю.

— Ты сержант, верно, Том? — Я подчеркиваю его имя в присутствии его подчиненных, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.

Он хмурится еще сильнее. — Куинн...

— И ты однажды проснулся и решил, что тебя будут звать сержантом, или это звание ты заслужил, упорно трудился годами и...

— Ладно, ладно, мы поняли, — ворчит он. Он поворачивается и бросает тяжелый взгляд на трех других солдат. — Все поняли.

Все быстро кивают. Но Том прищуривается, глядя на парня, который назвал меня мисс. Охранник прочищает горло, увядая под пристальным взглядом Тома. Его взгляд метнулся ко мне.

— Доктор Кулидж. Мы на месте.

Я слабо улыбаюсь. — Спасибо.

Он вздыхает, поворачивая ключ и набирая код лифта. Двери внезапно открываются, и я вздрагиваю, когда солнечный свет на секунду ослепляет меня. Так происходит каждый раз, когда я выхожу. Не похоже, что вся тюрьма — это темная, лишенная света пещера. Но когда вы привыкаете имитировать молнию целый день, а иногда и несколько дней подряд, солнечный свет может быть невыносимым.

Я выхожу вместе с Томом. Мы находимся в помещении, похожем на ангар среднего размера, возможно, достаточно большом для небольшого самолета или чего-то в этом роде. Фактически, он использовался для размещения небольших самолетов, которые выруливают на грунтовую взлетно-посадочную полосу, проходящую через одно из бесплодных полей, — для секретных операций, доставляющих особо чувствительных заключенных.

Через большую открытую дверь солнце Теннесси светит еще ярче. Я прищуриваюсь, прежде чем Том внезапно сует что-то мне в руку — солнечные очки.

— Спасибо, — бормочу я, надевая их.

Он кивает. — Извини за это дерьмо с "мисс". — Он пожимает плечами. — Ты же знаешь, никто из них не пытается тебя оскорбить, Куинн. Черт, я знаю, что тоже оступился. Я просто парень с Юга, вот и все. “Мисс" звучит естественно.

Я слабо улыбаюсь. — Я знаю. Прости за то, что был такой твердолобой из-за...

— Не стоит. — Он поворачивается и ухмыляется мне. — Черт, ничего другого я и не ожидал от дочери Рока.

Том ровесник моего отца, и они с моим отцом учились еще в начальной школе. Они тоже вместе проходили подготовку "Морских котиков", были зачислены в одно подразделение и вместе участвовали в боях. Это примерно все, что я знаю. Но сейчас Том, по сути, заместитель моего отца по операциям здесь, в Йеллоу-Крик.

Мы направляемся на ферму — место проведения операций — навестить моего отца после моего "тяжелого испытания", как выразился Том. Но я знаю, что меня ждет, и это точно не будут крепкие объятия и благодарное "Я так рад, что с тобой все в порядке" от моего отца.

Полковник вот-вот надерет мне задницу. Я это знаю, и Том это знает. Но мы сейчас говорим не об этом.

На крыльце нас встречают резкими приветствиями двое мужчин в форме с пистолетами. Том кивает, а затем прочищает горло. — Зайдите внутрь и дайте нам минутку, ребята?

Они смотрят друг на друга.

— Это значит свалите, придурки.

Двое мужчин переходят к активным действиям и убегают в дом. Том вздыхает и стаскивает бейсболку Техасского университета со своей блестящей лысины цвета мокко. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, скрестив руки на груди поверх бронежилета.

— Послушай, я знаю, что не должна была...

— Знаешь, ты ему небезразлична, — ворчит Том. Он мотает головой в сторону двери. — Я имею в виду твоего старика.

— Ага, — сухо бормочу я. — Поняла.

Том вздыхает. — Да ладно, Куинн. Такие парни, как мы… мы не всегда хороши в этом мягком дерьме. Ты знаешь?

Я закатываю глаза. Мягкое дерьмо. "Мягкое дерьмо" вроде появления на моих рекордных за эти годы выпускных — средней школе в двенадцать, колледже в четырнадцать, а затем медицинской школе в восемнадцать? Или "мягкое дерьмо" вроде того, что я на самом деле была рядом, когда моя мама чахла в больничной палате до тех пор, пока не перестала понимать, кто она такая?

Но я не обязана говорить ничего из этого вслух. Том видит это по моему лицу.

— У всех нас есть сожаления, детка, — мягко говорит он, поджав губы. — У всех нас.

Моя челюсть сжимается. Хотела бы я иметь хоть немного сочувствия к своему отцу. Хочу. Я знаю, что он видел и должен был делать то, что большинству людей даже в кошмарных снах не снилось. Но я не могу. Может быть, несколько лет назад я была близка к этому. Но потом дорогой старый папочка сделал меня узницей своей собственной отвратительной коммерческой тюрьмы.

Я была у всех в списке наблюдения, когда в восемнадцать лет с отличием окончила Медицинскую школу Дьюка. Я имею в виду, что я была моложе всех остальных в моем классе как минимум на девять лет. Я три года проучилась в хирургической ординатуре в Массачусетском медицинском институте в Бостоне. Я была нужна каждой хирургической программе в стране.

А потом мой отец уничтожил это.

На тот момент Йеллоу-Крик работал около пяти лет. Очевидно, тогда я не знала всех тех мрачных подробностей, которые знаю сейчас. Все, что я знала, это то, что мой отец управлял частной охранной компанией, у которой были огромные государственные контракты США. И вдруг мне позвонили из ЦРУ и сказали, что им нужно проверить меня на наличие допуска к секретной информации.

Короткая версия такова: мой отец записал меня постоянным хирургом Йеллоу-Крик. Подписать, заверить печатью, санкционировать правительством США и заключить пятилетний контракт с возможностью продления еще на пять лет позже.

В каком-то смысле, работа невероятная. Я могу заниматься любимым делом — лечить раненых, и мне не нужно мириться ни с одной бюрократической фигней страховой компании. Никакого дерьма с администрацией больницы или драм тоже. И дядя Сэм платит мне за это дохуя денег.

Но недостатки сводят на нет все хорошее. Я работаю одна. Я никому не могу рассказать о своей работе — все, кого я знаю по своей повседневной жизни, или старые друзья из медицинской школы, все думают, что я частный врач какого-то эксцентричного богатого парня. О, и еще я работаю в унылой подземной тюрьме для самых опасных и развращенных людей в мире. И вдобавок ко всему, у меня нерушимый, не подлежащий обсуждению контракт, который заставляет меня оставаться здесь как минимум в течение следующих четырех лет.

— Да, хорошо, у тебя есть кто-нибудь из членов твоей семьи или любимых, кто связан контрактами, так что они вынуждены быть частью твоих "сожалений" каждый божий день в течение многих лет, Том?

Он ухмыляется. — Я настаиваю на пятом.

— Теперь можно на меня накричать?

Он вздыхает. — Да, думаю, это то самое время, да?

— Не могу дождаться.

Мы заходим внутрь. Двое предыдущих охранников вытягиваются по стойке смирно, а затем быстро занимают свои посты снаружи. Внутри фермерский дом в основном представляет собой одно большое открытое, чрезвычайно современно выглядящее пространство. Это даже не похоже на то, что они переделали старый фермерский дом в этот. Они буквально просто построили то, что им было нужно, а затем придали дому внешний вид шестидесятилетней давности.

Поднявшись по лестнице, мы останавливаемся перед тяжелой деревянной дверью в кабинет полковника. Том смотрит на меня, откашливается и стучит.

— Войдите! — Тяжелый, глубокий голос моего отца гремит изнутри.

Том поворачивает ручку и распахивает дверь, и мы оба входим внутрь. Папа отрывает взгляд от экрана компьютера. Его лицо каменеет, когда он видит нас, особенно меня. Но он ничего не говорит. Он просто возвращается к своему экрану.

— Мне придется перезвонить вам, сенатор.

К какому бы сенатору он ни обращался, он не отвечает, когда мой отец резко заканчивает разговор и поворачивается к нам. Он глубоко вздыхает. Морщины на его лице хмурятся. Он поднимает большую руку, чтобы погладить свой гладко выбритый подбородок и густые усы в стиле Тома Селлека. Крякнув, он встает во весь рост, по-военному заложив руки за спину.

— Куинн, о чем, черт бы тебя побрал, ты думала? — он сердито рычит.

Да, вот оно. Большие теплые пушистые объятия и затаившая дыхание благодарность за то, что я невредима. В стиле полковника Рокленда Кулиджа.

— Да, в общем, со мной все в порядке, спасибо за беспокойство...

— Не прикидывайся, блядь, милой со мной, — огрызается он. — Ты ослушалась прямого приказа! Я же сказал тебе, я не хочу, чтобы ты находилась в этих чертовых операционных...

— Ну и где, черт возьми, я должна лечить своих пациентов?! — Я сердито бросаю в ответ. — Господи Иисусе! Пап, ты привязываешь меня к этому гребаному контракту...

— Следи за своим чертовым языком! — шипит он.

Том прочищает горло у меня за спиной. Взгляд моего отца устремляется мимо меня к нему.

— Хочешь что-то добавить, Том? — Он угрожающе бормочет.

— Разрешите говорить свободно?

Мой отец закатывает глаза. — Просто скажи это, черт возьми, Том.

— С ней все в порядке, Рок. Она справилась с по-настоящему опасной ситуацией, как могла. Все это место создано для того, чтобы то, что произошло сегодня, никогда не случилось. Это не на ней, она просто...

— Что ж, это, черт возьми, действительно произошло, и то, что она "просто делала свою работу", было неподчинением моим чертовым приказам.

— Ты привел меня сюда, чтобы я стала врачом, — сердито огрызаюсь я. — Так что либо позволь мне стать гребаным доктором, либо позволь мне заняться этим в другом месте!

Его челюсть сжимается, а рот становится тоньше. Он снова смотрит мимо меня на Тома. — Что именно, черт возьми, там произошло? — Он хмыкает, полностью игнорируя мои последние слова.

— Заключенный подрался в душе, — громко говорю я, игнорируя тот факт, что он говорит мимо меня. — На него набросились трое других заключенных. Ему удалось...

— Убить их, — ворчит Том.

Я киваю. — Верно. Но прежде чем он это сделал, над ним поработали какими-то лезвиями. Он был прикован к каталке; все протоколы соблюдались. Все двери были заперты, камеры в комнате выключены, — добавляю я с горечью. Секретность и дегуманизация этих заключенных — даже если они монстры — один из аспектов этой работы, от которого у меня мурашки бегут по коже

— И все же мы здесь. — сухо бормочет мой отец, глядя на меня так, словно это моя вина.

— Похоже, заключенный освободился от наручников.

Я дрожу. События получасовой давности стремительно возвращаются, высасывая воздух из моих легких. Я напрягаюсь всем телом, прокручивая в памяти то, как обернулась и увидела его просто... там. Просто нависал надо мной, своими глубокими, темными, великолепными глазами пригвождая меня к решетке за моей спиной еще до того, как он ко мне прикоснулся.

— Мы выясняем, была ли это человеческая беспечность или просто его собственные способности. Но даже несмотря на это, он потерял много крови во время нападения. Я не знаю, как, черт возьми, ему удалось встать, не говоря уже о том, чтобы вырваться из наручников и напасть...

Голова моего отца быстро поворачивается ко мне. — Подожди, ты была в чертовой клетке?! — На секунду я вижу настоящий страх — настоящую тревогу на его лице. Но полковник быстро маскирует это обратно.

— Я лечила пациента, — ворчу я. — Да, я была в...

— Он причинил тебе боль?

Я удивленно моргаю. Это еще один редкий момент беспокойства. Дважды за тридцать секунд кажется почти нереальным.

Когда я даже не знаю, что ответить, Том делает хмурый шаг вперед, чтобы взглянуть на меня и моего отца.

— Нет. Когда наши парни вошли в комнату, заключенный просто стоял на коленях, заложив руки за голову. — Он хмурится, поворачиваясь ко мне. — Я думаю это все, верно, Куинн?

Я киваю. — Да, — вру я. — Это все, что произошло.

Почему я лгу, для меня загадка. Я имею в виду, что у меня уже есть проблемы из-за того, что я вообще туда пошла. Это не значит, что, рассказав им о том, как заключенный схватил меня — положил руку мне на горло и прижал к решетке, — я попаду в еще большие неприятности.

Но все же я не упоминаю об этом. И я не знаю почему.

Лицо моего отца мрачнеет. — Этому гребаному парню нанесли удар ножом… сколько раз?

— Четыре рваные раны, три глубоких прокола.

Он хмурится. — И после этого он срывает свои чертовы наручники посреди сверхсекретной камеры, и все для того, чтобы встать на колени и улыбнуться гребаной кавалерии?

Том пожимает плечами. — Да, похоже на то.

Папа поворачивается ко мне, и я киваю.

— Ага. Именно это и произошло.

Он хмурится и поворачивается обратно к Тому. — Кто этот парень?

— Заключенный пять ноль четыре девять.

Мой отец напрягается. Его лицо немного бледнеет, прежде чем он, кажется, берет себя в руки.

— Хм, — он пожимает плечами, как будто этот номер для него ничего не значил. — Он снова в своей камере?

— Мы держим его в одиночной камере, внизу, в яме.

Я дрожу. Даже я знаю, что это за дыра. Это черная дыра внутри черной дыры. Это место, где они содержат людей, представляющих опасность для самих себя или продемонстрировавших полную неспособность находиться даже близко к другим заключенным. Это настолько плохо, что мой отец и Том оба взяли за правило никогда не позволять мне даже видеть это.

Я хмурюсь. — Кто этот парень? Заключенный.

Мой отец хмурится и беспечно пожимает плечами. — Подонок. Как и все они.

— Да, но кто он такой?

Секунду он холодно смотрит на меня. — Это секретно, Куинн. Ты это знаешь.

— В его карте указано, что он из русской мафии. — Я хмурю брови. — Просто...

— Что? — Резко, предупреждающим тоном говорит мой папа.

Я пожимаю плечами. — Я имею в виду, что он преступник. Но мне просто любопытно, что он делает здесь с парнями из "Аль-Каиды" и придурками из Арийской нации, которые хотят взорвать Белый дом.

Глаза моего отца прищуриваются при взгляде на меня. Его рот сжимается. Но затем он снова пожимает плечами. — Секретно, — ворчит он, поворачиваясь, чтобы вернуться к своему столу. Он чопорно опускается на стул и снова смотрит на меня. — У тебя есть что-нибудь еще об этом инциденте, что ты могла бы добавить к отчету?

Я смотрю на него. Ни единого проблеска благодарности за то, что я в безопасности. Ни единого слова или жеста привязанности.

— Неа, — сухо бормочу я.

Полковник кивает. — Хорошо. Что-нибудь еще, Том?

Том качает головой. — Думаю, на этом все, Рок.

— Хорошо. Держите это животное в яме до дальнейших указаний. Свободен.

Мой папа возвращается к экрану своего компьютера. Том смотрит на меня и слегка улыбается, кивая головой в сторону двери. Но я хмурюсь и снова поворачиваюсь к отцу.

— Ему нужны антибиотики.

Его брови хмурятся, когда он оглядывается на меня. — Что, прости?

— Заключенный. Пять ноль четыре девять. Ему нужны антибиотики, иначе он может подхватить инфекцию.

Мой отец пожимает плечами и снова поворачивается к экрану. — Похоже, он крутой ублюдок. С ним все будет в порядке.

Я стискиваю зубы. — Это бесчеловечно.

— Я сказал, что ты свободна, Куинн.

Том откашливается у меня за спиной. — Пойдем, Куинн, — бормочет он себе под нос. Но я игнорирую его и свирепо смотрю на своего отца.

— На самом деле, с юридической точки зрения, это нарушение Женевской конвенции.

В комнате становится тихо. И я знаю почему; вот почему я использовала это. Разбрасываться "словом на букву "Ж" в таком месте, как это, все равно что привести собаку, понюхавшую наркотики, на концерт Grateful Dead. Атмосфера мгновенно меняется, и все очень быстро становится холодным и серьезным.

Йеллоу-Крик "не для протокола", что означает, что ему сходит с рук целая куча дерьма, которого не должно быть. Но с юридической точки зрения, применяются такие вещи, как правила Женевской конвенции о том, как обращаться с бойцами противника. Патриотический акт довольно сильно это запутал, но он все еще там. Нельзя просто пытать людей, которые технически являются узниками правительства. Даже если они не существуют на бумаге.

А полковник терпеть не может, когда ему напоминают, что у него есть правила, которым он должен подчиняться.

Он медленно поднимает на меня глаза. Он не выглядит счастливым.

— Осторожнее, Куинн, — тонко шипит он.

— Я просто говорю...

— Я слышал, что ты сказала, громко и чертовски ясно, — рычит он.

Я поджимаю губы. — Ему нужна дополнительная медицинская помощь. Я не прошу о многом, папа. Я прошу выполнять мою чертову работу и долг врача. Я отношусь к клятве Гиппократа так же серьезно, как вы относитесь к идеалам ПЕЧАТИ.

Он свирепо смотрит на меня, поджав губы.

— Если бы я мог, Рок, — вмешивается Том. — Было бы хорошо, если бы он не свалился на нас.

Полковник молча пережевывает это.

— Пожалуйста, — тихо говорю я. — Послушай, я просто хочу иметь возможность заниматься своим...

— Прекрасно. — Папа возвращается к экрану своего компьютера. — Делай то, что тебе нужно. Но я хочу, чтобы этого ублюдка посадили за решетку, когда ты в следующий раз окажешься с ним поблизости. Понятно?

Я киваю. — Спасибо.

Он не отрывает взгляда от экрана. — Свободна.

Только оказавшись в своей машине одна, я выдыхаю воздух, о котором и не подозревала, что задерживаю. Я дрожу, крепко сжимая руль, и глубоко дышу, наполняя легкие. Я смотрю в зеркало заднего вида. Моя рука скользит вверх, и пальцы проводят по горлу.

Жар разливается внутри меня. Мое лицо пылает.

Но также быстро я отмахиваюсь от этого и пытаюсь завести машину. Что бы, черт возьми, ни случилось сегодня, мне нужно уйти от этого. Не зацикливаться на этом. Не задерживаться на нем.

И я не должна фантазировать о его больших руках, великолепных глазах и рельефных мышцах всю дорогу домой.