Мужчина на сцене вздыхает, его пальцы летают по грифу гитары. Соло воет в битком набитой толпе в The Line, а мы с Джун наблюдаем за ним с пристальным вниманием.

Ладно, этот Джейсон хорош. Я имею в виду, действительно, очень хорош. И я предположила, что Джун права: он привлекателен, просто совсем не в моем вкусе. Он чем-то напоминает тощего эмо-Джонни Деппа, с длинными темными волосами, свисающими на гитару и лицо.

Его лицо, которое прямо сейчас Джун определенно любит называть "лицом секса", — такое выражение бывает у гитаристов, когда они отрываются на сцене. Это такой полуоргазмический взгляд с полуоткрытым ртом.

Как я уже сказала, это совсем не мое. Джун, тем временем, поглощает это.

Я поворачиваюсь к ней с улыбкой, просто уставившись лунатичными глазами на Джейсона на сцене. Я не знаю музыкальную сцену Нэшвилла даже близко так хорошо, как она. Но я знаю, что этот парень и группа, с которой он играет, намного популярнее, чем группы, которые обычно играют в The Line. Не в обиду моей подруге, которая регулярно играет здесь.

Но, по-видимому, в месте, где они должны были играть сегодня вечером, возникли проблемы с затоплением из-за прорванной трубы, поэтому они переехали сюда. И из-за этого здесь полно народу.

Песня заканчивается воплем солиста. Толпа взрывается, включая Джун и меня. Я ухмыляюсь от уха до уха; от музыки, конечно. Но еще и потому, что я серьезно принимаюсь за выпивку. Я не занимаюсь продажей кегов или чего-то в этом роде, но выпив полторы порции "маргариты", я чувствую себя чертовски здорово.

— Большое спасибо, ребята! Да, черт возьми, Нэшвилл, детка! — Вокалист, у которого великолепный голос, но который выглядит как законченный придурок, показывает толпе дьявольские рожки, когда он и группа раскланиваются. Затем они поворачиваются и уходят с маленькой сцены, направляясь прямо к боковой двери.

Я поворачиваюсь и ухмыляюсь, наблюдая, как Джун провожает Джейсона взглядом, как щенок провожает человека, уходящего на работу.

— Ты, э-э, не хочешь подойти поздороваться?

— Что?! Нет! — Она оборачивается, краснея и закусывая губу. — Нет. Боже, нет.

Я ухмыляюсь. — Ты уверена?

— Да, я уверена, — неловко огрызается она. Она стонет, надувая губы. — Боже, он такой горячий.

— Итак...

— Нет, ни за что. Он уже сказал "да" на запись моего демо. Я не пойду туда и не поставлю себя в неловкое положение, заставив его отступить.

— Хочешь, я передам ему записку?

Она закатывает глаза и отмахивается от меня, когда я хихикаю. Но потом она улыбается мне.

— Я так рада, что у тебя был свободный вечер.

— Это весело. Мне нужно было повеселиться.

— Девочка, я говорила это годами. — Она усмехается. — Хорошо, вот план. Мы выпьем здесь еще по одной, а потом отправимся в Skull's Rainbow Room — сегодня вечером выступают Boots and Thieves, новая рокабилли-группа, о которой я тебе рассказывала. Затем мы заходим в закусочную за сырной картошкой фри и завершаем это чик-флик у меня дома. Договорились?

Я морщу лицо. Все это звучит чертовски потрясающе. Но у меня сегодня выходной, а не в ближайшие три ночи.

— Утром мне действительно нужно на работу.

Она стонет. — И что?

— Так что, думаю, это моя последняя выпивка сегодня вечером.

Джун надувает губы. — Друуужище, давай! Еще одну! Просто сходим послушать одну песню в Skulls?

Я уже готова сдаться, когда в заднем кармане у меня жужжит телефон. Я замираю. Это не мой телефон. Это мой новый. Дерьмовый раскладной телефон в виде ракушки за двадцать долларов. И есть только один другой телефон, у которого есть этот номер.

Я бледнею и сглатываю, вытаскивая его. Конечно же, номер, по которому мне звонят, тот самый, который я подарила Максиму. Я закатываю глаза. Да, "подарила". Или пронесла контрабандой.

— Кто... подожди, что это за телефон?

Я хмурюсь и быстро прячу его. — Ничего! — Быстро выпаливаю я. Это происходит слишком быстро, потому что Джун мгновенно щуриться на меня.

— Кто звонит тебе по одноразовому телефону?

Я сглатываю. — Никто. Я просто должна ответить...

Ее лицо светится. — Куинн Кулидж, мать его! Это что, гребаный секс по телефону?!

Я съеживаюсь, когда люди вокруг нас оборачиваются и ухмыляются мне.

— Нет, — бормочу я себе под нос. — Но я должна ответить. Это по работе, — наполовину вру я.

Джун закатывает глаза, в то время как телефон продолжает жужжать у меня в руке.

— По работе? Ты теперь наркоторговец?

Я стону. — Послушай, я просто выйду наружу, чтобы ответить. Сейчас вернусь.

Я не жду ее ответа. Я просто проталкиваюсь сквозь толпу, отвечая на звонок, пока он не перестал звонить.

— Секунду, — бормочу я, спотыкаясь, выходя через парадную дверь. Я отхожу от толпы. Мой пульс учащается, когда я снова подношу телефон к лицу.

— Все в порядке?

Пять минут спустя, у меня везде покалывает. Я краснею. Гребаный боже, у меня кружится голова. Я не должна быть ни одной из этих долбаных штучек. Не с ним. Не из-за него.

— Привет, — я хлопаю Джун по плечу.

Она поворачивается, ухмыляясь мне. — Ты хорошо организовала доставку?

Я хмурюсь. — Что?

— Твои ребята на месте, на случай, если что-то пойдет не так?

— Что... — Я стону и закатываю глаза. — Точно, торговец наркотиками. — Она улыбается мне. — Эй, если одноразовый телефон подойдет... Джун приподнимает бровь. — Так... ты собираешься навестить его?

— Хорошо, на каком языке ты говоришь сегодня вечером?

Она смеется. — Твой позыв к сексу, сучка.

— Не любовный вызов.

Больше похоже на звонок из тюрьмы?

— Да, нет, я уверена, что твоя важная врачебная работа просто вынудила тебя позвонить тебе по одноразовому телефону 1997 года выпуска в одиннадцать вечера.

— Я имею в виду, что я дежурю...

— Ахах! — кричит она. — Попалась!

— Что...

— Ты не на дежурстве, и мы обе это знаем. Ты пьяна. Ты не пьешь, когда дежуришь, девочка.

Я увядаю под ее веселой ухмылкой.

— Я просто... собираюсь уйти.

Она закатывает глаза. — Прекрасно. Храни свои секреты от своей лучшей подруги. Брось меня на нашем свидании. — Она драматично вздыхает. — Такова жизнь жены врача...

Я смеюсь, обнимая ее. — Все равно уже поздно. Честно говоря, завтра мне нужно быть на работе пораньше. И я делаю: я удаляю воспаленный аппендикс члену "Аль-Каиды" в половине девятого. Как тебе такое для утра среды...

Джун надувает губы, но кивает. — Хорошо, хорошо. Я понимаю.

— Не хочешь купить мне немного жареной картошки с сыром?

Она усмехается. — Нет, теперь она вся моя.

— Ты злая.

— В следующий раз оставайся поблизости.

Я смеюсь и снова обнимаю ее. Но разговор, все еще ожидающий ответа в телефоне, прижатом к моему бедру, зовет меня. Тащит меня прочь.

Я желаю Джун спокойной ночи и беру с нее обещание написать мне, когда она будет дома. Затем я выхожу обратно на улицу. Я подношу телефон к уху и начинаю что-то лепетать последнему человеку на планете, с которым мне вообще следовало бы сейчас разговаривать. Потому что он гребаный заключенный в секретной тюрьме. Потому что он может быть безумно опасен. Потому что он чертовски великолепен, и он заставляет меня сходить с ума.

Поэтому, конечно, я тут же случайно врезаюсь голенью в пожарный гидрант, которого никогда не видела.

Шокирует, что я вечно одинока, не так ли?

— Эй, ты можешь подождать? Я только переоденусь в пижаму.

Я бросаю телефон на кровать. Мое сердце бешено колотится. Я просто смотрю на него широко раскрытыми глазами.

Твою мать, что я делаю?

Я бросаюсь в ванную и стаскиваю с себя топ и джинсы. За мной следуют лифчик и трусики, прежде чем я смотрю на свое отражение в зеркале в ванной.

Нет, правда; что блядь я делаю? Я имею в виду по-настоящему. Это неправильно. Это буквально нарушение мер национальной безопасности. Я почти уверена, что нарушаю серьезные федеральные законы. Я разговариваю по одноразовому телефону с опасным, вспыльчивым заключенным в тюремном комплексе строгого режима для нелегалов. И я делаю это потому, что он заводит меня так, как никто и никогда раньше.

И я флиртую с ним. Много. Нехорошо. Или я думаю, что флиртую? До сих пор я была просто болтушкой и умудрилась вляпаться в дерьмо в двух разных случаях в течение десяти минут разговора с ним.

Если подумать, то это, возможно, и не флирт вовсе.

Я проскальзываю обратно в спальню. Я краснею, когда смотрю на телефон... как будто он физически находится в комнате со мной, видит меня обнаженной. Я быстро натягиваю майку и уютные шорты для сна, покачиваясь при этом на ногах.

Я пьяна. Не напилась или что-то в этом роде, но я это чувствую. Я навеселе. Мои суждения ослаблены. Ясно.

Я глотаю воду из стакана, стоящего на столике рядом, снова беру трубку. Я ловлю себя на том, что ухмыляюсь, когда сажусь на кровать и откидываюсь на одеяло. Какого хрена, я что, хихикающая школьница из фильма Джона Хьюза?

Но нет. Я не Молли Рингуолд. И я говорю не с Бендером Джаддом Нельсоном из Клуб Завтрак, с которым я разговариваю. Это не "грубый, но сексуальный плохой мальчик" из подростковой комедии.

Это жестокий убийца. Ради Бога, он мог быть террористом; массовым убийцей. Насколько я знаю, тот факт, что он был так мил и очарователен со мной, является частью плана мастера Ганнибала Лектера использовать меня. Обвести меня вокруг пальца. Превратить меня в кашу, чтобы он мог заставить меня танцевать, как марионетку.

Я прочищаю горло. Прежде чем я успеваю задать себе еще больше вопросов и неопределенностей, я просто возвращаюсь к разговору.

— Ладно, я вернулась.

— С возвращением.

Я ухмыляюсь. — Ну что, там происходит что-нибудь веселое?

Максим хихикает мрачным, резким смехом, который заставляет мое сердце трепетать.

— О, много. У них марафон повторных запусков MASH.

Я смеюсь. Потом мы замолкаем. Мы оба понимаем, насколько это странно. Мы оба знаем, что это, по большому счету, против правил.

— Зачем ты дала мне телефон, доктор? — Он тихо рычит, обращаясь к запретному слону в комнате.

— Куинн, — шепчу я. — Зови меня просто...

— Мы не должны принимать это близко к сердцу.

Я прикусываю губу. — А почему нет?

— Ты знаешь, почему нет. Ты умная женщина.

— Я не понимаю, почему...

— Куинн, — рычит он.

Я медленно вдыхаю.

— Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Они не позволили мне вести за тобой видеосъемку, поэтому я импровизировала.

— Ты нарушила закон.

— Неужели из всех людей именно ты собираешься читать мне лекцию по этому поводу?

Он хихикает. — Один из нас — легендарный профессиональный преступник. Другой — очень умный, блестящий молодой хирург. Ты не должна ничем рисковать ради меня, Куинн.

— Это не для… — Я краснею. — Моя работа — убедиться, что с тобой все в порядке. Сильные мира сего препятствуют моей способности выполнять свою работу, вот и все.

— Банк не разрешал мне снимать миллионы долларов, поэтому я импровизировал, — ворчит он.

Я закатываю глаза. — Продолжай вести себя как придурок, и я спущусь туда и заберу телефон обратно.

— Это обещание?

Я густо краснею. Да, я официально флиртую с преступником. Я в полной заднице.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Моя свобода была бы неплохо.

— Я посмотрю, что можно сделать, — говорю я с улыбкой. Затем хмурюсь. — Ты террорист?

Он хихикает. — Нет.

— Джихадист?

— Меня выгнали из Русской православной церкви, когда мне было одиннадцать. Так что нет. Я не думаю, что религиозные священные войны — это мой конек.

Я ухмыляюсь. — Неонацист?

— Я русский.

— Да...

— Россия потеряла двадцать семь миллионов человек от рук нацистов во Второй мировой войне, и нас учат никогда не забывать об этом в школе, — говорит он с кривой усмешкой.

Я улыбаюсь. — Значит, это "нет".

Он тихо смеется. — Нет, Куинн. Я не являюсь ни тем, ни другим.

— Тогда почему ты...

— Понятия не имею, но... — рычит он себе под нос.

— Что?

— Ничего.

Минуту мы молчим. Мои веки отяжелели, когда я лежу поперек кровати.

— Это мило.

Я вздрагиваю, краснея. — Что?

— Это. Разговор. Я мало разговариваю с людьми. Я не знаю… как это называется. — Он усмехается: — Болтовня.

Я смеюсь. — Ну, у тебя это очень хорошо получается.

— Как в кино, да? — Он хихикает, немного переходя на русский.

— Совершенно верно. Прямо как в кино. — Я смеюсь. — Я буквально только что подумала о том же. Как в подростковой комедии.

Он хихикает. — Ты пишешь в своем дневнике о большом страшном мужчине, создающем тебе проблемы на работе?

Я фыркаю. — Совершенно верно. Ты разговариваешь со своими университетскими друзьями-футболистами о зануде-ученой, которая отшила тебя после игры?

Он смеется, и это заставляет меня улыбнуться.

— Мы как Красотки в розовом, прямо здесь.

Я громко смеюсь. — Ты видел "Красотку в розовом"?

— Я видел все фильмы Джона Хьюза.

Я хихикаю. — Это смешно. Значит, мы можем сыграть роль. Спортсмен-футболист, ботаник. Это мы.

— Я думаю, это та часть, где мы должны посмеяться над тем, какие мы противоположности.

— Я думаю, что да.

Он хихикает. — Возможно, так и есть.

— Нет, это та часть, где я спрашиваю, что ты наденешь на выпускной, на который мы собираемся вместе, на спор или что-то в этом роде.

Максим хихикает. — Я сейчас очень модный. На мне ярко-оранжевые плохо сидящие брюки.

Я вою от смеха. Флиртуя. С ним.

— Смокинг сверху?

— Сверху ничего нет, я тренировался.

Я сглатываю. У меня пересыхает во рту. Образ его выпуклых мышц, накачанных после тренировки, его блестящей от пота кожи, переливающихся татуировок… мое лицо горит.

— А ты? — Он тихо хмыкает. — Что на тебе надето, Куинн.

Я краснею еще сильнее. — На выпускной?

— Да.

— Ну, я не уверена, что у меня есть что-то подходящее к оранжевым плохо сидящим брюкам.

Он смеется.

— Как ты думаешь, что мне надеть?

— Ты мне нравишься в юбках.

Мое лицо горит. — О, теперь ты делаешь комплименты?

— Да, — рычит он.

Я сглатываю, покраснев. — Спасибо, — тихо говорю я. — Думаю, я надену ее.

— Это доставило бы мне удовольствие.

Я дрожу, когда мы оба снова замолкаем.

— Что на тебе сейчас надето?

Я тихо ахаю от его хриплого голоса. Тепло разливается между моих бедер. Я не должна отвечать на это. Мне следовало повесить трубку двадцать минут назад. К черту, мне вообще не следовало давать ему чертов телефон. И теперь мы в кроличьей норе.

— Белая майка и розовые пижамные шорты, — выпаливаю я, прежде чем теряю самообладание.

Я слышу тихий свист его дыхания. От этого у меня учащается пульс и сжимается все внутри. Я слышу его дыхание. И я тоже слышу свое.

— Что еще? — хрипло рычит Максим.

Я закрываю глаза, мое лицо горит.

— Больше ничего, — шепчу я.

Он стонет. Я трепещу.

Я, блядь, хочу его.

— Ничего?

Я качаю головой. Каждый дюйм моего тела покалывает от потребности. От щемящего желания. С запретной похотью, которая могла бы охватить меня пламенем.

— Нет, — бормочу я.

— А я думал, ты хорошая девочка, доктор, — рычит он.

— А почему ты думаешь, что это не так? — шепчу я в ответ. Режим флирта задействован по максимуму.

— Хорошие девочки носят трусики.

Мое сердце замирает. Мой пульс учащается, дыхание перехватывает в горле. Внутри меня поднимается жар.

— Ну, может быть, я не так хороша, как ты думаешь, — шепчу я.

— Может быть, мне стоит проверить, когда мы увидимся в следующий раз.

У меня отвисает челюсть. Мое лицо горит. Я тяжело дышу, все тело пульсирует.

— Ага.

Я съеживаюсь. Да? Блядь, серьезно? И это мой долбаный ответ на его совершенно потрясающую реплику? Я съеживаюсь, когда мы замолкаем.

Я сглатываю. — Да, — снова шепчу я. — Может, так и будет.

Он тихо стонет. Мы оба знаем, что перешли все границы.

— Нам следует повесить трубку, — рычит Максим.

Я киваю, ничего не говоря вслух. Прямо сейчас я не доверяю своему рту.

— Ты не должна говорить такие вещи такому человеку, как я, Куинн, — тихо говорит он.

— Почему нет?

Он стонет. — Ты знаешь, почему.

— Я не...

— Потому что это заставляет меня хотеть того, чего я не могу иметь в этом месте, — рычит он.

Я дрожу, проводя зубами по губам. Мои соски твердеют под майкой. Моя киска пульсирует от жара.

— Нравится?

Он рычит. — Куинн...

— Скажи...

— Тебя, — рычит он. — Это заставляет меня хотеть тебя.

Я закрываю глаза, закусывая губу. Вот оно. Вот я выхожу из себя.

— Мне... мне нужно идти.

— Нужно, — шипит он.

— Спокойной ночи, — выпаливаю я.

— Спокойной ночи, Куинн.

Я вешаю трубку. У меня все пульсирует. Мои руки проникают под шорты, и пальцы следуют по скользкой влажности между бедер. Я стону, задыхаясь в темноте, когда быстро и сильно тру свой клитор.

Я думаю о нем. Я представляю, как он берет меня, прижимает к решетке своей камеры и предъявляет права на меня всю. Я представляю, как он наклоняет меня и берет сзади, его руки повсюду, оставляя собственнические отметины.

Я задыхаюсь, сжимая руку между ног. Мое тело напрягается и дрожит. Мое возбуждение растекается по пальцам. Я представляю, что это Максим, мышцы и татуировки перекатываются, когда он вдавливает меня в кровать, — эти пронзительные темные глаза завораживают меня, когда он трахает меня.

С криком все мое тело выгибается и извивается на кровати. Оргазм захлестывает меня, и я с криком утыкаюсь в подушку, сильно кончая.

Я зашла слишком далеко. И теперь пути назад нет.