Лос-Анджелес

Три месяца спустя:

За окнами океан разбивается о скалистый берег Малибу. Идеальный бриз колышет листья ухоженных пальм снаружи. Как тюрьма, это великолепно. Но это все еще тюрьма, и я все еще заключена здесь.

Я провела всю свою жизнь по расписанию, составленному кем-то другим. Я прыгала, когда они говорили прыгать. Я носила то, что они говорили мне носить, и стриглась только тогда и так, как они говорили. Я ела то, что студии говорили мне есть, или, точнее, не ела то, что они запрещали. Я снималась в фильмах, которые выбирал кто-то другой, улыбалась, когда они говорили улыбаться камерам, которые они направляли на меня.

Но на короткий момент времени у меня была свобода. На краткий момент, которая сейчас кажется долей секунды, у меня был ветер в волосах, а руки обнимали незнакомца на заднем сиденье мотоцикла, едущего Бог знает куда.

Я не искала проблем, но я все равно их нашла. И в мгновение ока он показал мне жизнь без расписания. Жизнь без чужих правил и свободу быть собой.

Сейчас кажется, что это было несколько десятилетий назад.

Последние три месяца я работаю по самому жесткому, изнурительному графику в своей жизни. Я снимаюсь в трех разных фильмах, без остановки, каждый день. Я ненавижу все три из них. В двух фильмах моим партнером по фильму является Дэниел, который, несмотря на лучших преподавателей актерского мастерства, которых можно купить за деньги, не может выкрутиться из мокрого бумажного пакета.

У третьего был потрясающий сценарий, но безымянный — и дешевый — режиссер, которого продюсеры прилепили к нему, убивает его по частям. О, а продюсеры этого и двух других с Дэниелом? Никто иной, как сам Дэниел, Джим, мой теперь уже бывший агент, и супер жуткий русский человек по имени Вадик.

Когда я думала об этом раньше, я беспокоилась, что чушь Дэниела погубит мою карьеру. Теперь я уверена, что она погубит. Или погубит после того, как три фильма-катастрофы с моим именем выйдут в кинотеатрах.

Но из этого нет выхода. Не было возможности сказать "нет" этим фильмам. Это было ясно, как и то, что я теперь пленница, в ту ночь, когда меня забрали от Нико.

— Мисс Бардо?

Я оборачиваюсь на голос охранника — да, теперь у меня есть охранники. Не телохранители, а охранники. Русские, которые работают на продюсера Вадика. Которые раздражающе напоминают мне Николая

— Да?

— У вас гость.

Он отходит в сторону. Я тут же улыбаюсь, когда вижу копну клубнично-светлых волос и дикие зеленые глаза.

— Ну, вот это сюрприз.

Ривер ухмыляется, пересекая комнату и обнимая меня. — Я возвращалась домой из своего агентства и хотела зайти на... — она лукаво достает из сумки бутылку розового вина, но затем хмурит брови. — Что ты думаешь?

— Я имею в виду, сейчас час дня.

— И? Это Голливуд, девочка.

— Думаю, я могла бы... — Мои слова запинаются, когда я зеваю. Ривер морщит нос.

— Блин, этот твой график съемок просто безумие, да?

Я киваю и снова зеваю. Ривер собирается сказать что-то еще. Но затем она оглядывается через плечо и хмурится на охранника.

— Эм, можем ли мы немного побыть наедине?

Он качает головой. — Мне жаль. Но мисс Бардо не должна встречаться с гостями одна.

Ривер закатывает глаза. Но потом она оглядывается на меня и подмигивает, прежде чем снова повернуться к нему.

— Итак, как тебя зовут?

Я качаю головой. Я уже видела эту рутину. Честно говоря, это ее суперспособность.

— Павел, — бормочет он.

— Ну что, Павел, милый? — мурлычет Ривер. Мгновенно здоровенный русский с ружьем ухмыляется, как школьник.

— Да, мисс Финн? — выпаливает он, глядя на нее сияющими глазами, когда она направляется к нему.

— Ты уверен, что не мог бы уделить мне и моей подруге несколько минут? Ну, знаешь, для девчачьих разговоров?

Ривер моргает глазами и проводит пальцем по груди. Он краснеет, переминается с ноги на ногу. Но потом качает головой.

— Мне жаль, мисс Финн. Но нет.

— Ты уверен, Павел? — она сочится страстным тоном. — Я была бы просто счастлива, если бы ты оказал мне эту услугу. И я была бы тебе очень обязана.

Охранник выглядит таким измученным, что мне почти становится жаль его. Но в конце концов его работа побеждает.

— Я бы хотел, мисс Финн. Но нет.

Ривер замолкает. Клянусь, я вижу, как в ее голове крутятся шестеренки. Я ухмыляюсь, когда вижу, как ее глаза становятся жестче. Я тоже видела эту рутину.

— Вот в чем дело, Павел, — бормочет она. Медовый, приторный тон, который был раньше, исчез. — Мы с моей подругой Белль должны поговорить о девчачьих делах. Как о месячных. И я не имею в виду милые месячные, Павел, — говорит она тонко. — Я имею в виду настоящие месячные. Как например обильные выделения, понимаешь?

Павел морщит нос от отвращения. — Что?

— Видишь эти шорты? — Она указывает на свои белые обрезанные шорты. — Это дерьмо сейчас будет похоже на тройное убийство, Павел. Я не шучу. Ты в зоне гребаного всплеска, приятель. Это дерьмо сейчас станет сырым. Понял?

Павел выглядит больным.

— Я...

— О, черт! Вот оно! — Она драматично хватает его за руку. — Блядь, Павел, вот оно!

Павел вырывает у нее руку, поворачивается и выбегает за дверь. У меня почти аневризма из-за того как сильно сдерживаю смех внутри, когда мы с Ривер падаем на пол.

— Ладно, это самое веселое, что у меня было за очень-очень долгое время, — наконец хихикаю я. Слезы от смеха текут по моему лицу, когда я вытираю глаза.

Ривер делает то же самое, а затем ухмыляется мне. — Думаешь, я зашла слишком далеко?

— Нет, черт возьми. Это было совершенство.

— Вот оно! — Она снова драматично разыгрывает. Я снова теряю контроль, катаясь по полу от смеха.

Ривер хихикает и снова вытирает глаза. — Какого черта ты стал взрослым мужчиной и не знаешь, как это дерьмо… — она показывает на свой живот. — Работает?

— Решительное отрицание.

Она хихикает, когда мы идем к дивану у окна и плюхаемся на него. Ривер поворачивается, чтобы пристально посмотреть на меня.

— Что?

— Как дела?

Я смотрю вниз. — Ясно, — бормочу я.

— Белль...

— Я в порядке, — тихо говорю я.

— Знаешь, мне хочется тебя похитить.

Я улыбаюсь. — О?

— Да, я имею в виду... — она усмехается. — Я знаю, это твоя фишка.

Я улыбаюсь. Но потом грусть берет верх.

— Бля, прости, — она хмурится и кладет руку мне на плечо. — Я просто пыталась тебя подбодрить.

Я киваю. — Я знаю.

Ривер и я не можем много говорить в последнее время. Наши тусовки находятся под присмотром. Мой телефон определенно прослушивается. Но когда меня впервые притащили обратно в Лос-Анджелес, нам удалось провести один день, когда я выплеснула все — Нико, наше время вместе... все.

— Удалось ли тебе связаться с...

— Нет, — тихо говорю я.

— Белль, ты же знаешь, я могу передать ему сообщение...

— Не могу, — говорю я тонко. — Ты же знаешь, что не могу.

Мои глаза закрываются. Конечно, я думала об этом. И я хотела этого каждую секунду каждого дня, когда я впервые приземлилась в Лос-Анджелесе. Но как только я осознала всю серьезность угрозы, которую мне представляли Дэниел и его новые русские друзья, я не осмелилась.

Если я дотронусь до Нико, он придет за мной. Это не мое тщеславие, это факт. Или так оно было. После месяцев молчания с моей стороны я больше не уверена. Но если бы я появлюсь, и он придет за мной, Дэниел нажмет на курок своей угрозы. Забудьте о моей карьере, весь мой гребаный мир сгорит в огне.

Одна лишь мысль о его угрозе заставляет меня содрогнуться.

Рука Ривер ложится на мою. — Слушай, я знаю людей, Белль. Охранники, частные подрядчики. Агентство использует этих ребят, когда возит нас на съемки в сомнительные места. Они законные.

— Ривер…

— Я серьезно, Белль. Это просто безумие. Ты буквально гребаная заключенная.

Я прикусываю губу.

— Эти ребята? Они придут, вытащат тебя...

— И тогда Дэниел осуществит свою угрозу.

Ее губы поджаты. Ее глаза яростно сужаются. — Я, блядь, ненавижу этого парня.

— Ну да, присоединяйся к вечеринке, — бормочу я.

— Ты уверена, что он действительно это сделает? Я имею в виду, это хардкор, даже для такого придурка, как...

— Определенно.

Ее руки сжимают мои. — Скажи только слово, девочка, — шепчет она. — И я буду там, когда они вытащат тебя.

Я криво ей улыбаюсь. — Я знаю, ты бы так сделала.

Дверь внезапно распахивается. Павел, выглядящий злым, но смущенным, врывается вместе с двумя другими охранниками и моим новым вторым нелюбимым человеком после Даниэля: Вадиком.

— Мисс Финн, — старый, страшный и жутковатый на вид русский смотрит на мою подругу. — Большое спасибо за то, что посетили нашу звезду, но вам пора уходить.

Стоявшие позади него трое здоровенных парней с оружием придают его словам весомый вес.

Ривер поворачивается и смотрит на меня. — Белль...

— Пора идти, мисс Финн, — опасно шипит Вадик.

— Тебе пора идти, — бормочу я. Я тонко улыбаюсь. — Выпьем в другой раз?

Она кивает и встает. — Да, в другой раз, — бормочет она, глядя на четверых русских. Она поворачивается ко мне. — Звони мне в любое время. — Она наклоняется, чтобы обнять меня. — Я знаю, что твой телефон прослушивается. Но используй слово "шумиха" в любое время, и я приведу кавалерию. Понятно?

— Понятно, — тихо говорю я, обнимая ее в ответ. Она отстраняется и поворачивается к двери.

— Сюда, мисс...

— Если ты меня, блядь, тронешь, у тебя будут проблемы, ясно, придурок? — рявкает она на Вадика.

Он просто улыбается и выпроваживает ее. Когда она уходит, он кивает Павлу и двум другим охранникам. Они выходят, прежде чем он поворачивается ко мне.

— У нас не было времени поговорить, — ворчит он с сильным русским акцентом. — Узнать друг друга.

— Мне кажется, я знаю тебя ровно настолько, насколько хочу, — прошипела я.

Он усмехается, подходит ко мне и садится в кресло напротив меня за журнальным столиком. Он указывает на диван, перед которым я стою. — Садись, пожалуйста.

— Уйди, пожалуйста, — бормочу я.

Он усмехается. — Как съёмки?

— Какое тебе дело до этого?

Его улыбка меркнет. — Мне не все равно, мисс Бардо, потому что это мои деньги, которые тратятся на эти съемочные площадки. Так что когда выдается затишье в день или затишье в неделю... — он пожимает плечами и разводит руками.

— Ну, чёрт, моё сердце обливается кровью, — говорю я тонко. — Добро пожаловать в шоу-бизнес, придурок. Иногда всё идёт хорошо, иногда что-то случается. Фильмы — это не точный...

— Это моя забота, Белль, — улыбается он. — Мы же друзья, да? Я могу называть тебя Белль?

— Мы не друзья, и нет, ты не можешь.

Он усмехается и достает пачку сигарет из кармана пиджака.

— Пожалуйста, не кури в...

Он зажигает одну и выпускает дым в мою сторону. Мой рот становится тоньше.

— Я беспокоюсь, Белль, что тихие дни — это специально. Я новичок в кино, но я знаю людей. Вот почему я могу понять, почему ты, возможно, тянешь время, да?

Я смотрю на него.

— Может быть, ты думаешь, что этот человек из Чикаго, Николай, приедет тебя спасти?

Я молчу. Вадик улыбается. — Я знаю людей, Белль. И я знаю тебя.

— Какого черта ты это делаешь.

— Я также знаю Николая. — Его улыбка опасно изгибается. — Лучше, чем ты... — усмехается он. — Ну, может быть, не так близко, как ты...

Мое лицо горит, когда я смотрю на него.

— Но я знаю о нем то, чего не знаешь ты.

— Есть ли вообще смысл в этом разговоре?

Он улыбается. — Все просто.

Он достает из кармана пиджака папку и бросает ее на стол.

— Что это?

— Это тебе. Давай, открывай.

Я настороженно смотрю на него.

— Пожалуйста. Я думаю, что, возможно, у тебя неправильное представление об этом Николае. И, возможно, это неправильное представление заставляет тебя думать, что он придет за тобой и спасет тебя. — Его глаза сужаются. — Он не придет. Открой.

Я сглатываю. Мне не хочется, но я медленно тянусь к папке.

— Знаешь ли ты, что этот Николай — преступник?

Я ухмыляюсь ему. — Это твое оружие? Серьёзно? Да, я знаю, что он с русскими...

— Так ты знаешь, что он убийца?

Сердце сжимается. Вадик улыбается.

— Да, — шиплю я. — Я знаю о его отце...

Вадик громко смеётся, выпуская дым в потолок моей гостиной. — Это? Нет. Не только. Это… как бы это сказать. — Он усмехается. — Капля в море. — Он кивает на файл в моей руке. — Пожалуйста.

Я сглатываю. Голос в голове говорит мне держать его закрытым. Но потом я все равно его открываю.

Я почти роняю его, когда кричу. Там есть фотографии — десятки, и все ужасные сцены убийств. Тела, кровь, пулевые отверстия... каждая кровавая деталь.

— Что за фигня...

— Это то, что твой парень делает лучше всего, Белль, — говорит он тонко. — Это настоящий Николай.

Я смотрю на фотографии и чувствую себя плохо.

— Нет, — тихо говорю я. — Нет, это не так.

Он пожимает плечами. — Прочитай сама.

За этими ужасными фотографиями скрываются, судя по всему, полицейские отчеты. Когда я их просматриваю, мне становится дурно.

Их тоже десятки. И почти каждый из них — мнение детектива о том, что Николай Антонов — главный подозреваемый в убийстве по каждому отчету. Есть полицейские снимки, где он стоит среди подозреваемых. Четыре отчета об аресте, все из которых были отклонены из-за отсутствия улик, отсутствия свидетелей и, черт возьми, отсутствия судьи в одном деле.

Папка выпадает из моих пальцев на стол. Вадик вздыхает.

— Оставь себе, у меня есть копии. Перечитай, когда понадобится, чтобы помнить, что этот человек не тот, за кого он себя выдавал. Он не твой герой, Белль. Он не придет тебя спасать. — Он усмехается и тушит сигарету в горшке с суккулентом на моем журнальном столике.

— Он слишком занят тем, что является одним из лучших убийц в Братве Кашенко.

Вадик встает. — О, если хочешь почитать, посмотри последнюю страницу. — Он тонко улыбается. — Там о семи мужчинах, которых Николай хладнокровно убил в тот самый день, когда ты прыгнула на его мотоцикл.

Голова кружится. Желудок сводит, а сердце уходит в пятки. Ноги слабеют, и я медленно опускаюсь на диван.

— Больше никаких задержек со съемками, Белль. Больше никакой ерунды, поняла? Он не придет за тобой. И если ты будешь тянуть еще больше или потратишь еще хоть немного моих денег, я заставлю Дэниела выложить эти фотографии. Поняла?

Я киваю.

Он усмехается, вставая.

— Я рад, что мы смогли поговорить об этом. Просто два друга-киноведа, болтают о делах!

Он все еще смеется, выходя за дверь и закрывая ее за собой. Я смотрю на папку ужасов на столе. Папка настоящего Николая — Николая-убийцы.

Я думала, что у меня есть спасение с ним — мужчиной, которому я отдала свою девственность. Но, похоже, это была всего лишь очередная красивая ложь.

Днем позже я измотана. Я только что отработала изнурительные девять часов подряд на съемках одного из этих тупых гребаных фильмов, и я на взводе. Я открываю холодильник на кухне и стону. Все, что я хочу, это мусор. Я хочу сахар. Я хочу углеводы. Я хочу алкоголь. Но все, что у меня есть, это ряды предварительно порционированных, приготовленных шеф-поваром, диетических зеленых соков.

Я стону и закрываю холодильник. Я опускаюсь на кухонный стол. Но тут как раз распахивается входная дверь в дом в Малибу. Дэниел входит с двумя девушками, которые выглядят молодыми и обдолбанными, висящими у него на руках.

— Эй, вот она! Наша звезда! — невнятно говорит Дэниел. Он тоже явно обкурился, хотя и не так, как его девчонки. Они обе поднимают глаза. Одна выглядит чуть менее сумасшедшей, чем другая. Она, кажется, трезвеет, когда сосредотачивается на том, кто я.

— О Боже! — кричит она. — О Боже, я люблю тебя!

— Ну, отлично, — бормочу я.

— Нет, я имею в виду, что я люблю тебя во всем! Я твоя большая поклонница, Белль! Ты — половина причины, по которой я приехала в Лос-Анджелес!

Я тонко улыбаюсь. — Ну, я польщена? — Мои брови хмурятся. — А в чем еще причина?

Дэниел ухмыляется и размахивает маленьким пакетиком кокаина. Девушка поворачивается и смотрит на него, словно это последний кусочек еды на земле.

О, это еще одна причина.

— Эй, — Дэниел искоса смотрит на девушек. — Почему бы вам, девушки, не подняться наверх и не начать вечеринку. Мне нужно поговорить с моей коллегой.

— Подожди, подожди, ты разве... — еще более ебанутая из двух девушек смотрит на меня. Затем она переводит взгляд на Дэниела. — А вы разве не вместе?

— Нет, черт возьми.

— Да, — говорит Дэниел в то же время. Он пожимает плечами, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. — Мы работаем над нашими отношениями. Как здоровая пара.

Я закатываю глаза.

Как и ожидалось, дерьмо с Пенелопой в Чикаго стало достоянием общественности почти мгновенно. Каждый блоггер и таблоид на земле знал о том, что мой "бойфренд" трахает свою грязную коллегу. И когда я вернулась со своего "шлюховства", как Дэниел продолжает это называть, мне пришлось исполнить именно тот танец обезьяны на публике, который я знала.

Я дала гребаную пресс-конференцию о том, как я была там, чтобы поддержать Дэниела во время его "выздоровления". Я дала интервью о том, что "стояла рядом со своим мужчиной". Мне пришлось фальшиво плакать на гребаной Опре, черт возьми. Я фальшиво плакала на Опре. Ниже этого не бывает.

И, конечно, меня за все это поносили, как я и предполагала. Меня называли бесхребетной и слабой. Жалкой. "Еще одна безмозглая дурочка, прикованная к могущественному мужчине". В статье, написанной известной феминисткой в New York Times, говорилось, что я отбросила права женщин на десять лет назад, оставшись с Дэниелом.

Ну, черт возьми.

Зачем мне делать и говорить такие вещи? С какой стати я должна быть в этом доме, где-то рядом с Дэниелом и сниматься в его ужасных фильмах?

Потому что у меня нет права голоса. Не с его пальцем на кнопке отключения моей карьеры и моего достоинства.

Две девушки направляются наверх. Дэниел поворачивается ко мне и смотрит: — Ты выглядишь уставшей.

Я закатываю глаза. — Отвали, Дэниел.

Он тонко улыбается. — Будь вежлива, — ворчит он предупреждающим тоном.

Я показываю ему средний палец. Он смеется.

— Я просто говорю. Мы снимаем сегодня вечером, и я не могу позволить, чтобы моя главная героиня выглядела уставшей.

— Ну, может быть, у главного героя не должно быть кокаина в ноздрях и запаха влагалища в дыхании, — огрызаюсь я.

Он усмехается. — Эй, это шоу-бизнес, детка.

Я отвожу взгляд.

— Не забывай, теперь ты работаешь на меня, сучка.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на океан.

На секунду у меня была свобода. И счастье. У меня был Николай. Теперь у меня ничего нет. Даже нет того воспоминания, за которое можно было бы зацепиться, теперь, когда я знаю, что это тоже была ложь. Теперь, когда я знаю, кто он на самом деле, и как мало я для него значу.

— Слушай, — я сердито смотрю на Дэниела. — Я снимаюсь в твоих трех тупых гребаных фильмах, ладно? Но если ты сделаешь их ужасными, они не будут...

— Три? — Он улыбается. — О, черт, похоже, Джиму еще не удалось с тобой поговорить.

— Прошу прощения?

Дэниел ухмыляется. — Уже не три, Белль.

Мое лицо бледнеет. — У нас был договор! Три фильма, а потом ты даешь мне эти чертовы фотографии...

— Да, нет, это не сработает для меня и других инвесторов. Пока три, но... — он пожимает плечами. — Я бы привык к тому, чтобы быть перед камерами.

Мои зубы оскалились. — Иди на хуй!

Но он только ухмыляется. — Эй, скажи только слово, и ты тоже сможешь пообщаться с Большим Дэном, детка.

Я закатываю глаза. — Я бы лучше трахнула...

— Осторожно, — рычит он. Он идет ко мне. Я напрягаюсь, когда он останавливается прямо передо мной и смотрит мне в лицо. — Я имею в виду, если эти фильмы провалятся, всегда есть план Б. А план Б заключается в том, чтобы ты трахалась с тем, с кем я скажу, пока работают камеры.

Я поджимаю губы.

— Какова мать, такова и дочь.

Моя рука бьет его по лицу. Дэниел рычит и поднимает кулак, как будто хочет меня ударить. Но затем он останавливается, когда я вздрагиваю. Он хихикает.

— Просто чтобы прояснить ситуацию, единственная причина, по которой я остановился, это то, что мне нужно снять это красивое личико сегодня вечером, чтобы не выбиться из графика.

Я смотрю на него.

— А теперь, если ты меня извинишь... — ухмыляется он. — У меня наверху гости, которые меня ждут. — Он поворачивается и шаркает к лестнице. Но затем он поворачивается и сердито смотрит на меня. — Я знаю, что Вадик показал тебе дерьмо того психа, которого ты трахнула, гребаная шлюха. — Он ухмыляется. — Подумай об этом. И подумай о том, как мало значит для маньяка девушка, которую он трахнул в дешевом мотеле.

Он поднимается по лестнице. Я держусь, пока он не скроется из виду, прежде чем упасть на пол и зарыть слезы в ладони.