Провинция Гильменд, Афганистан

Семь лет назад:

— Мои соболезнования, сержант.

Я мрачно киваю. Я не не готов к этому дню. Я знал, что он настанет. Но я также знал, что всегда буду его ненавидеть. По крайней мере, я снова увидел его, когда был дома перед своей командировкой. По крайней мере, у меня есть это.

— Благодарю вас, сэр.

— Вы в отпуске на следующие двадцать четыре часа. Оставайтесь на базе, но учтите вашу ротацию на паузе.

Я хмурюсь. — В этом нет необходимости, сэр...

— Просто протокол, сынок.

— Благодарю вас, сэр.

Командир базы сжимает челюсти. — Мне сказали, что погибший был морпехом?

— Он был, сэр. Комендор-сержантом.

— Флаги на базах будут приспущены на следующие сорок восемь минут.

Я смотрю вниз. — Он бы это оценил, сэр.

— О, и это пришло для тебя, от покойного. — Он протягивает мне небольшой коричневый пакет. Когда я беру его, он сухо отдает мне честь. — Мои соболезнования еще раз, солдат.

Я отдаю честь в ответ. — Спасибо, сэр.

Вернувшись в казарму, я опускаюсь на край койки. Я открываю посылку и улыбаюсь, когда вижу записку от мистера Палмера написанную от руки.

Привет, малыш.

Это твое. Оно принадлежало твоей матери, которая просила меня сохранить это и отдать тебе, когда придет время. Мне стыдно, что я все время откладывал.

Сознаюсь, я знаю, что там (твоя мама попросила меня прочитать все, когда ее не стало). То, что в этой коробке, причинит боль, малыш. Вот почему я никогда не хотел давать ее тебе, потому что тебе уже достаточно навредили в этой жизни. То, что внутри этой коробки, разозлит тебя. Но что ты сделаешь с этим гневом, решать тебе.

Мне жаль, что мы не получили больше воспоминаний, но время, которое я провел с тобой, было временем моей жизни, малыш. Наблюдать, как ты превращаешься из задиристого ребенка в чертовски крутого мужчину, было величайшей честью в моей жизни. Я горжусь тобой. Твоя мать так гордилась тобой. И я надеюсь, что ты гордишься собой.

Когда ты прочтешь то, что в этой коробке, используй то, что ты почувствуешь. Помни, как я тебя тренировал. Помни, что иногда битва сама приходит к тебе, ждешь ты ее или нет. Твоя подготовка сделает тебя готовым к ней. Направь гнев, Нико. Преврати свою ярость в меч.

Когда ты это получишь, я, конечно, уже буду мертв. Но я слежу за тобой, так что держи нос чистым. О, и я собираюсь поискать Эли, когда поднимусь туда. И когда я его найду, я предупрежу его задницу, что ты идешь за ним. Ты готов, Нико.

Всего наилучшего,

Мистер П.

Мистер Палмер однажды предупредил меня не "плакать". Он предупредил меня, что они сожрут мою задницу на базовом уровне, если я приду весь в слезах. Это единственный момент его обучения, который я решил забыть. Я плачу как маленькая сучка. Но когда я заканчиваю, я открываю коробку.

Вот тогда моя печаль превращается в гнев. Затем гнев превращается в ярость, которая обжигает так сильно, что кажется, будто я взорвусь.

В коробке находится полицейский отчет из Москвы. В нем описывается сексуальное насилие, произошедшее в туалете бара, где женщину избили и принудили.

Жертвой оказалась Маша Антонова… моя мать.

Там есть и другие документы. Ее "отпуск" по "медицинским причинам" из медицинской школы. Ее виза в США. Ее заявление на предоставление убежища. Мое свидетельство о рождении. Мне не нужно быть гением, чтобы посчитать даты в нем и в полицейском отчете и связать все точки.

Когда я это делаю, меня рвет. Меня тошнит до тех пор, пока не начинаю выплевывать желудочную кислоту и ненависть переполняет меня к мужчине, ответственному за мое зачатие.

В полицейском отчете одна фамилия, имени нет: Кузнецов. Но далее в отчете есть кружок чернилами другого цвета и записка другим почерком: наркополиция.

Друг полиции.

Мои глаза зажмуриваются. Моя ярость становится ядерной внутри меня, и я начинаю реветь. Я все еще кричу, когда приходит мой отряд, глядя на меня, как на чокнутого. Я все еще реву, когда приходят военные, чтобы оттащить меня в психушку для оценки.

Но потом я вспоминаю последний урок мистера Палмера: превратить свою ярость в меч. И это именно то, что я делаю.

Настоящее:

— Что она значит?

Я понятия не имею, который час. Я также оставил "усталость" позади давным-давно. Я больше не знаю этого слова, пока лежу здесь, рядом с ней.

Я брал ее четыре раза. Я пробовал ее сладость на своем языке еще три раза вдобавок к этому. В какой-то момент, после второго раза, Белль в шутку пробормотала, что ей нужно "наверстать упущенное".

Я поставил себе цель сделать именно это.

В последний раз я смотрел на телефон в час ночи. Но это было уже Бог знает как давно. Теперь она лежит у меня на руках, проводя кончиком пальца по татуировке на моей груди.

— Ничего.

Она ухмыляется и смотрит на меня. — Ты просто выбрал какой-то старый эскиз со стены тату-салона, да?

Я ухмыляюсь в ответ. — Ага.

Белль закатывает глаза. — Я видела "Порок на экспорт", знаешь ли. Я знаю, что это русская мафия.

Я выгибаю одну бровь, глядя на нее. Она дерзкая. И еще, мне просто не хочется лгать этой девушке. Ни о чем, на самом деле. Я знаю, что она актриса. Я знаю, что это буквально ее работа — убеждать и очаровывать людей — убеждать их доверять ей и любить ее. Но я знаю, что сейчас она настоящая.

— Да, — рычу я. — Так и есть.

Она резко смотрит на меня. — Ты действительно говоришь по-русски?

— Да, но я не практиковался в этом.

Белль моргает. Я хихикаю. — Да, но я не практиковался.

— Даже работая с русской мафией, да? — подталкивает она.

Я пожимаю плечами. — Это США.

— То есть ты просто учил его тут и там?

Я хмурюсь. Я не очень много говорю о своей матери. Но черт с ней.

— Моя мама, вообще-то. Я родился здесь, но она приехала сюда из Москвы.

— А твой папа?

Мой рот сжимается. Ее губы кривятся, когда она морщится.

— Чёрт, извини, это не моё...

— Мой отец был насильником.

В комнате становится тихо. Белль молчит и неподвижна, и я закрываю глаза. Черт, какого черта я вообще об этом упомянул. Но потом я чувствую, как ее пальцы скользят и переплетаются с моими.

— Мы не выбираем своих родителей, — тихо говорит она.

Я киваю.

— Ты, я полагаю, читал о моих?

Я пожимаю плечами. — Нет, я имею в виду... — Я опускаю взгляд и вижу, как она ухмыляется мне. — Я мог погуглить тебя раньше.

Белль криво усмехается. — Я любила свою маму и скучаю по ней каждый день. Но есть большая вероятность, что мой отец был сутенером или Джоном, или кем-то в этом роде.

— Родителей не выбирают, — ворчу я.

— Нет, — хмурится она. — Но мне правда жаль.

— Не стоит. — Я хмурюсь. Я почти решаю замять это. Но, опять же, я не могу ничего от нее скрыть. Будто я не хочу ничего от нее скрывать.

— Я убил его.

Ее глаза метнулись к моим. — Что?

— Я... — Я опускаю взгляд. — Я нехороший человек, Белль.

— Да, ты...

— Ты меня не знаешь, — тихо рычу я. — Я не знаю, плохой ли я человек, но я не хороший.

— Нико...

— Я застрелил своего отца, Белль. Преднамеренно и хладнокровно. Я скрыл, кто я такой. Я лгал, чтобы подобраться к нему поближе, просто чтобы отплатить ему за то, что он с ней сделал.

— Твоей матерью.

Я киваю. — Она была прекрасна. Она собиралась стать врачом в России, и она платила свои школьные кредиты, работая официанткой в ночном клубе. Мой отец был злым сукиным сыном, — тихо рычу я. — Я имею в виду по-настоящему злым человеком. Он напал на нее, избил ее и изнасиловал в ванной. Он отнял у нее мечты, ее улыбку, все. После этого, когда она узнала, что беременна, она бросила все и приехала в США. Он отнял у нее все.

Глаза Белль наполняются слезами, но она поворачивается, чтобы смахнуть их на наволочку. Она поворачивается обратно и скользит ближе ко мне. Она прижимается губами к моему плечу, а затем к моей груди. Затем она наполовину забирается на меня и нежно целует мою щеку.

Я улыбаюсь. — За что это было...

— Он не забрал все. Он дал ей тебя.

Я закатываю глаза. — Да, ну, а потом я вырос и стал убийцей. Не то чтобы я где-то там лечил рак или изобретал чистую энергию или что-то в этом роде.

Она улыбается. — Ты не убийца, Нико.

— Белль...

— Ты убил одного человека. И я не думаю, что кто-то станет тебя винить за убийство этого человека.

Моя грудь сжимается. Один человек. Это больше похоже на... Я действительно не знаю. Два десятка в морской пехоте, легко. Я сказал себе перестать считать до тридцати в Братве, чтобы я мог спать по ночам.

Внезапно, моя потребность быть искренним и полностью открытым с ней поднимается на поверхность. Мои челюсти сжимаются. Ей не нужно так много от меня. Ей не нужно знать эту тьму. Я хмурюсь. Или, может быть, я просто не хочу видеть, как улыбка покидает ее лицо и свет уходит из ее глаз, когда она узнает, какое я на самом деле чудовище.

Белль хмурится и кивает мимо меня. — Твой телефон.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Это звонит Лев, но я игнорирую его. Он просто, звонит, чтобы проверить, как у меня дела. Но который, черт возьми, час? Не тот, когда я отвечаю на этот чертов телефон, даже если это мой босс-слэш-старший брат, это точно. Я позвоню ему позже.

Я выключаю звонок и поворачиваюсь к ней. Ее глаза ищут мое лицо. Я ухмыляюсь. Черт, не знаю, могу ли я вспомнить хоть раз, когда кто-то смотрел на меня вот так. Да, это может быть потому, что она понятия не имеет о темноте моей души. Но я все равно возьму это.

— Итак, что еще ты обо мне читал? — тихо бормочет Белль. По тому, как она отводит взгляд, я догадываюсь, о чем она говорит.

— Хакер с твоими украденными фотографиями, — рычу я.

Ее глаза скользят к моим. Ее губы поджимаются. — Это неправда, — говорит она кратко. — Если это то, почему ты выглядишь расстроенным...

— Если я и выгляжу расстроенным, — ворчу я. — Это потому, что какой-то придурок решил, что можно украсть что-то очень личное для тебя и пригрозить причинить тебе этим боль.

Белль с любопытством смотрит на меня, кривя губу.

— Что?

Она улыбается. — Ничего. Ты просто продолжаешь говорить мне, что ты "проблема" и "плохой".

— Я...

— Не оттуда, где я стою, — шепчет она.

Она наклоняется. Рычание грохочет в моем горле, когда мои руки скользят по ее голой коже. Я жадно притягиваю ее к себе. Мой рот прижимается к ее рту, и я стону, теряясь в сладости ее губ.

— Что ты со мной делаешь? — Она дышит мне в губы.

— Я пытаюсь понять, что ты делаешь со мной, — стону я, притягивая ее к себе. Ее ноги двигаются по обе стороны от моих бедер. Она наклоняется, чтобы снова поцеловать меня, а мои руки скользят к ее заднице. Но затем она снова смотрит в сторону.

— Тебе нужно ответить?

Я поворачиваюсь. Лев снова разрывает мой телефон. Я хмурюсь и тянусь за телефоном. Когда я смотрю на него, у меня щелкает челюсть. Блядь. У меня от него двадцать пропущенных звонков.

— Черт, — шиплю я.

— Ответь, все в порядке. — Белль краснеет, наклоняясь, чтобы поцеловать мою грудь. — Я никуда не уйду.

Я ухмыляюсь. — Лучше не надо.

Она сползает с меня и заворачивается в простыни. Я встаю, натягиваю боксеры, иду в ванную и набираю номер Льва.

— Черт возьми! — рычит Лев. — Какого хрена ты не отвечаешь на свой гребаный телефон!?!

— Господи, Лев. Что за черт...

— Ты вооружен?!

Мои мышцы напрягаются. Я поворачиваюсь, чтобы оглянуться назад в комнату мотеля, на пистолет на тумбочке.

— Да, — рычу я.

Он делает вдох. — Мне нужно, чтобы ты отступил, брат.

Я хмурюсь. — А?

— Они сейчас придут, Нико. Мне нужно, чтобы ты стоял...

— Кто, черт возьми, такой вспыльчивый пришел!? — прошипел я.

— Извини, мужик. Но ты взял кое-что не у тех людей.

Я вбегаю в комнату и хватаю пистолет. Мой взгляд устремляется на Белль. Она бледнеет, глядя на пистолет в моей руке.

— Нико, что...

— Я же говорил тебе, Нико, лишись актива, — шипит Лев. — Блядь, мужик. Я же, блядь, говорил тебе!

— Что, черт возьми, происходит, Лев?

— Они войдут через дверь через десять секунд. Я прямо за ними. Опусти чертов пистолет, Нико.

Мои глаза сверкают. Я разворачиваюсь, направив пистолет на дверь.

— Лев...

— Умоляю тебя, брат. Если ты вооружен, брось его нафиг.

— Кто бы они ни были, они идут за ней?

— Ты же знаешь, мужик, — ворчит он.

— Тогда я не могу этого сделать.

— Нико...

— Лев, я не могу...

Дверь мотеля взрывается. Белль кричит, когда дым, горящая фанера и запах серы врываются в комнату. Я поднимаю пистолет с рычанием. Но даже я знаю, что это безнадежно в считанные секунды.

Сюда легко вливаются пятнадцать человек в полном тактическом снаряжении, с оружием наготове. Пятнадцать к одному — это немного больше, чем я мог бы осилить. Но даже так я, пожалуй, все равно попробую. Только я тут не один. Нужно думать о Белль. Это режет меня, как нож, но я знаю, что если я начну перестрелку, то мы оба погибнем. А я не могу этого позволить.

Мужчины лают на меня по-русски, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Я бросаю пистолет на пол и поднимаю руки. Моя челюсть сжимается так сильно, что болят зубы. Мои глаза смотрят на нее, не моргая.

— НИКО! — кричит она, когда меня валят на землю.

Но я вижу, как трое других мужчин бросаются, чтобы схватить ее. Что-то во мне ломается и лопается. Я вырываюсь, как дикий медведь. Я разворачиваюсь, ударяя кулаком одного мужчину, а затем другого. Я вырываюсь от них, чтобы броситься за ней. Но внезапно к моему виску приставляют пистолет.

Я реву и разворачиваюсь, чтобы все равно замахнуться. Но вдруг слышу знакомый голос.

— Перестань, брат!

Руки хватают меня, вырывают меня из рук людей с оружием и швыряют меня в стену. Я рычу и царапаю, хотя дым и жажда крови застилают мне глаза. Руки трясут меня, снова швыряют меня в стену.

— Это я, Нико!! Это я!

Я моргаю. Мужчина, держащий меня, — Лев. Но я смотрю мимо него, и мое сердце разрывается. Они тащат Белль из комнаты, завернутую в простыни. Она кричит и выкрикивает мое имя. Она тянется ко мне, а слезы катятся по ее щекам.

Я взрываюсь. Я отталкиваю брата в сторону, тянусь к его ремню и выдергиваю его пистолет из-под куртки. Я поднимаю его, но Лев быстрее. Он разворачивается, хватает за руку, выкручивает меня и вырывает пистолет из моей руки. Я рычу на него, но он быстрее. Он разворачивает нас, швыряя меня обратно в стену.

— Хватит, Нико!! — рычит он мне в лицо. — Хватит!

— Двигайся! — кричу я. — Чёрт возьми, слезь с меня нахер...

— ХВАТИТ! — гремит он. Его глаза прожигают мои, его зубы скалятся. — Это гребаный приказ, Нико. Стой на хрен!

Мой пульс учащается. Мои глаза мечутся мимо него через дыру, где была дверь. Они заталкивают Белль в фургон. Я снова реву и бросаюсь вперед. Но Лев быстрее. Он хватает меня и сильно швыряет обратно в стену.

— Стой, мужик! — кричит он мне в лицо.

— Отпустите меня на хрен!

— Мы заключаем перемирие, Нико.

Я оборачиваюсь. — Что?!

— Перемирие между Волковым и Кашенко, — шипит он. Он зажмуривается и качает головой. — Прости, брат. Мне так жаль. Но я же сказал тебе бросить актив, что бы это ни было.

— Она, блядь не...

— Да, это так, — резко отвечает он.

— Лев...

— Николай, послушай меня!

— Она, блядь не...

— Это идет сверху, мужик!! — рычит он мне в лицо. Он стискивает зубы и качает головой. — Это идет напрямую от Вадика, заместителя Юрия.

Я смотрю на него. — Она не...

— Она чертова актриса, Нико, — холодно бросает он. Я рычу, но он толкает меня к стене. — Мне жаль, брат. Ты не представляешь, как мне жаль. Но это не переговоры.

Фургон грохочет, оживая снаружи. Я шиплю и отталкиваю Льва в сторону. Но я стою там, наблюдая, как гаснут задние фонари, когда он — и единственная девушка, которую я когда-либо пускал в свое сердце — растворяются в ночи.

— Нико...

— Я иду за...

— Что ты за фигня, — рявкает он. — Как твой командир, я приказываю тебе...

— Неа.

Я подхожу к своему пистолету, лежащему на полу, и хватаю его.

— Как твой брат, Нико, — тихо говорит он. Я замираю и закрываю глаза.

— Успокой свой гнев, мужик. Успокойся и послушай, что я тебе говорю. Белль Бардо — актив Волкова. Я знаю, что это горькая пилюля...

— Ты ни черта не знаешь, — резко бросаю я, поворачиваясь к нему.

Он кивает и смотрит вниз. — Может и нет. Но это больше тебя и больше меня. Это от Виктора, Нико.

— К черту это...

— Ты в гребаной семье, Нико, — холодно огрызается он. — Ты, часть братства. Братва — это больше, чем твои чувства. Это больше, чем мои. И я знаю, ты это понимаешь, морпех.

Мои глаза закрываются.

— Прости, Нико, — бормочет Лев. Его рука ложится мне на плечо. — Прости. Но тебе нужно ее бросить, и ты должен ее отпустить.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как сжимается моя грудь.

— Тебе придется отпустить ее, брат.